Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

Англии (см., в частности, слова кайзера: «Будущее Германии – на воде»). Один немецко-кайзеровский морской офицер у Густава Френсена в 1904 году восхищается: «Вон там, за высокими меловыми скалами, живет первый народ земли – благородный, бесконечно умный, храбрый, единый и богатый. А мы? Мы издревле обладаем единственным из их качеств – храбростью. Понемногу мы приобретаем другое – богатство. Усвоим ли мы когда-нибудь остальные – это для нас вопрос жизни». И в том же духе написана книга под названием «Англия как воспитатель», которая увещевает немецкий народ стать тем, чем он (еще) не является: «Ни один народ столь непрерывно не преуспевал, как английский. Нам бы поучиться у него»[146].

Показателен тут типичный для ресентимента ход мысли, в котором некто, имеющий часть оснований, уравнивающих его с объектом зависти и подражания, стремится представить себя ему равным и в остальном. Немцы столь же храбры, как англичане, и уже приближаются к ним по богатству, что дает повод претендовать на статус такой же «расы господ», осознавая при этом, что фактически до него ты еще не дорос. Что и вызывает специфическое сочетание любви и ненависти.

Поэтому неудивительно, что сама концепция ресентимента появляется именно в Германии. Аристократы и псевдоаристократы вроде Ницше с удовольствием поддаются соблазну перебросить «горячую картошку» своих уже отчетливо осознаваемых комплексов так кстати появившейся «демократии» с ее стремящимся наверх «плебсом» и, конечно же, буржуазии – в какой бы эпохе они ее ни обнаружили. В связи с этим мы не удержимся от краткого обзора одного из примеров такого обнаружения, когда два предвзятых германских ученых нашли ресентимент там, где его не было.

Пример такого рода тенденциозности – истолкование Вернером Зомбартом (и вслед за ним Максом Шелером) трактата Альберти «О семье» как в значительной мере пронизанного ресентиментом произведения. Шелер в своей неоднократно упомянутой здесь книге в подтверждение своей точки зрения приводит цитату из «Буржуа» Зомбарта:

Я думаю, что он [то есть ресентимент] сыграл свою роль в истории капиталистического духа, и я усматриваю ее в возведении родившихся из нужды принципов мелкобуржуазного уклада жизни во всеобщие, полноценные жизненные максимы, то есть – в учение о «буржуазных» добродетелях, которые понимаются в качестве высших человеческих добродетелей. Именно буржуа, преимущественно из деклассированных дворян, с завистью смотревшие на «господ» и их поведение, объявляли это поведение порочным и проповедовали отказ от «господского» образа жизни – между тем в глубине души он им нравился, и они сами хотели бы вести такой, но по причинам внешнего или внутреннего порядка не могли себе этого позволить. Ресентимент является отличительной особенностью семейных хроник Альберти. Ранее я уже цитировал места из них, где комичная ребяческая ненависть к «сеньорам», к их кругу, недоступному для него, прямо-таки бросается в глаза; примеры легко умножить.

Характерно и то, что каждую тираду против сеньоров, их основного развлечения, охоты, против нравов его клиентов-господ и т. д. он заканчивает фарисейской хвалой собственной добропорядочной «буржуазности». Конечно, и торговые интересы, и плоды философских чтений, и утешительные слова духовника – все влияло на то, что восприятие жизни постепенно обуржуазивалось. Но безмерная бранчливость, в которую Альберти впадает всякий раз, когда заходит речь о «сеньорах», и которая свидетельствует о том, что у него, наверное, был чертовски неудачный опыт общения с ними, – все-таки говорит о другом: главной движущей силой, приведшей его к благоразумному буржуазному мировоззрению, был именно ресентимент[147].

(В доступном нам русском переводе «Буржуа» слово «ресентимент» не используется, будучи замененным на «обиженность», и наиболее показательная часть данного фрагмента звучит так:

Основная черта в книгах Альберти о семье – это обиженность. Я уже ранее приводил оттуда различные места, где звучит прямо-таки комичная и детская ненависть к «сеньорам», из круга которых он был исключен; эти цитаты можно было бы легко умножить. И постоянно тирада против всего сеньориального, против сеньориальных развлечений охотой, против обычаев клиентелы и т. д. заканчивается фарисейской похвалой собственного доброго «мещанства». Несомненно, коммерческие интересы, плоды философского учения, одобрение духовного отца – все это вело к омещанению взгляда на жизнь. Но безграничная ругань, в которую впадает Альберти, как только он заводит речь о «сеньорах», и которая свидетельствует о том, что его опыт позволял думать о них чертовски верно, все же показывает, что, может быть, самым сильным побуждением, приведшим его к доброму мещанскому мировоззрению, была обиженность[148].)

Сами по себе замечания Зомбарта о возникновении ресентимента в среде «преимущественно деклассированных дворян», имеющих неудачный опыт общения с настоящими аристократами, свидетельствуют о том, что Зомбарт достаточно хорошо понимал, где на самом деле возникает ресентимент. Другое дело, что в лице Альберти он избирает пример, который вряд ли можно считать релевантным. Ресентимента в книге итальянского мыслителя вовсе не так много просто потому, что Альберти в гораздо меньшей мере добропорядочный буржуа, чем родовитый аристократ и ученый-гуманист духовного звания. Среди действующих лиц его книги, пожалуй, лишь Джаноццо можно при желании приписать ресентиментную точку зрения – при том, что позиция его по ряду вопросов оспаривается или уточняется Адовардо. Иными словами, если Джаноццо – буржуа, то это не значит, что именно его точка зрения безоговорочно отождествляется с точкой зрения самого Альберти. Не говоря уже о том, что позиция Альберти – вообще позиция книжника, интеллектуала, философа, а не буржуа. Впрочем, вопрос о том, насколько книга Альберти может считаться образцом именно буржуазного мировоззрения, разбирает уже Вебер в книге «Протестантская этика и дух капитализма», убедительно при том возражая Зомбарту[149]. Об Альберти Вебер говорит следующее: «Его идеал “tranquillita dell’animo” (душевного спокойствия) и его выраженная склонность к эпикурейскому Хабе Рьйстад (призыву жить для себя, vivere a se stesso), особенно же его антипатия ко всяким должностям, которые он считает источником беспокойства, вражды и грязных интриг, его мечта о жизни в загородной вилле, мысли о предках, питавшие его самолюбие, отношение к чести семьи (имущество которой должно быть по флорентийскому обычаю нераздельным) как к высшему идеалу и главной цели – все это было бы в глазах пуританина греховным “обожествлением рукотворного”, а в глазах Бенджамина Франклина – исполненным чуждого ему аристократического пафоса»[150]. Когда Зомбарт пишет о «комичной ребяческой ненависти к “сеньорам”, к их кругу», якобы недоступному для Альберти, надо учитывать, что ряд персонажей (членов семьи) Альберти прямо указывают на то, что они именно были вхожи в эти самые круги (великого герцога Миланского, антипапы и т. д.), что они не только ссужали этих сеньоров деньгами, но и разделяли с ними