Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

Если рассматривать упреки в искажении и двуличии, традиционно посылаемые по адресу ресентиментных интеллектуальных конструкций, то нетрудно заметить, что они имеют большое сходство с разоблачениями идеологии вообще как «ложного сознания». Особенно это касается разоблачения Ницше ресентиментных корней у христианства как «религии рабов» (действительно, связь идеологемы с какой-то социальной группой, установление своего рода предвзятости или корысти, лежащей в основе такой связи, – обычный прием разоблачителей «ложного сознания»), инвектив против социализма и коммунизма как плода зависти плебеев к высшим классам и т. д. Это критика ложного сознания даже не со стороны высших классов в целом, а их групп, находящихся в упадке, в процессе деклассирования, а также новых социальных групп, которые ощущают свое культурное родство с деклассированной аристократией. Она (критика) детерминирована односторонностью восприятия и ограниченностью их собственного сознания, которую они, конечно, считают нормой и специфической чертой которой как раз является комплекс ресентиментных чувств и вытекающих из них практик. Выражаясь словами Шелера, ресентимент изначально заложен в структуру их морали, это их веками практикуемый ответ на ситуацию относительно приниженного, отчасти угнетенного, неравного положения в системе отношений внутри их собственного класса. И суть этого ответа в том, что практикующие ресентимент, по большому счету, хотят изменить не мир, а только свое место в нем. Они веками пережевывают свои большие и маленькие обиды и негодования, травятся своим ядом бессилия – с тем, чтобы забыть об этом, когда положение улучшится, и вспомнить вновь, когда фортуна в очередной раз повернется к ним задом. Поэтому, когда они видят, что другие ранее угнетенные классы начинают борьбу на интеллектуальном поле против своих угнетателей, они меряют их своей меркой, уличают их в тщательно маскируемом под возвышенные утопии «подлинном» желании занять место угнетателей, отрицают всякие универсалистские претензии. Для льстящего себе самоописания и как точку отсчета для сравнения они создают миф о живущей полной жизнью аристократии прошлого, у которой якобы не было и не могло быть ничего похожего на ресентимент.

Изначально взгляд, обнаруживающий ресентимент, – тот же самый типично «правый», консервативный взгляд, который с огромным подозрением относится ко всякого рода универсализму и полагает, что «отправной точкой политики является изолированный индивидуум», защищающий свои исконные привилегии[173]. Поэтому следует уточнить, что, когда мы говорим, что классическая концепция ресентимента является экстраполяцией взгляда аристократии на общество, это уже взгляд не реальной аристократии, а аристократии идеализированной, плода воображения людей, которые сами к аристократии имели весьма косвенное отношение. Зато они являлись, несомненно, членами социальной группы буржуазных интеллектуалов, которая, обладая соответствующим образованием и воспитанием, сопоставляла себя с аристократией, вращалась в соответствующих кругах и которой посчастливилось жить в эпоху подъема «демократии».

Взлет и закат этой социальной группы, обязанной своим статусом прежде всего образованию, а не наследственным правам или богатству, происходил в условиях, чрезвычайно благоприятных для культивирования ресентиментного мировосприятия. Эта группа вначале теснит традиционную аристократическую элиту и стремится уравняться с ней. Интеллектуалы-бюргеры, «мандарины» «пытаются учредить своего рода аристократию просвещенного сословия, призванную вытеснить класс, правящий “просто по традиции”, и внедрить систему свидетельств об образовании, которые бы удостоверяли высокий интеллект их обладателей»[174]. Им удается превратить свои административные должности в социальный капитал и достигнуть социальных позиций, эквивалентных высоким позициям в традиционной военной, наследственной и бюрократической иерархии[175]. «Мандарины» позиционируют себя как «аристократию духа», культурную элиту, ориентированную на идеал самосовершенствования. Пока экономические условия радикально не меняются и на сцену не выходят новые влиятельные группы, дела «мандаринов» идут замечательно. Но затем они сами оказываются под угрозой, поскольку «по мере приближения полной индустриализации и урбанизации богатые предприниматели и промышленные рабочие ставят под сомнение лидирующую роль культурной элиты»[176]. Показательно, что перед лицом такого вызова наиболее интеллектуальная часть «мандаринов» не способна предложить позитивной альтернативы, не желает и думать «о каких бы то ни было компромиссах с современностью» и замыкается в деструктивном высокомерии пополам с презрением к теснящим ее плебеям[177]. Подъем же демократии и экономические трудности делают положение этой группы интеллектуалов все менее уникальным, привилегированным и уважаемым. В эту эпоху они теряют свой возвышенный статус «властителей дум» и «свободно парящей интеллигенции» или ощущают нешуточную угрозу его потери в обозримом будущем. Снизу их подпирает новое поколение интеллектуалов, которое может быть хуже образованным, менее утонченным и более политически ангажированным – и не скрывающим этого. Оно претендует, в силу своей образованности, на сходный статус. Поэтому уходящая буржуазная интеллигенция Запада додемократической эпохи могла испытывать некоторую романтическую эмпатию к деклассируемой аристократии, с пониманием относиться к страданиям класса, еще ранее попавшего под каток Современности[178], класса, чью мантию они на себя втайне примеряли (ведь они были так же, а может, и лучше образованны, чем он, и уж точно не менее культурны!). Сами они, будучи реактивными натурами, не могли похвастаться стоическим равнодушием к порождающим ресентимент факторам. Зато они могли вообразить класс, который таким достоинством обладал. Плод их воображения – идеализированная аристократия прошлого, находящаяся на вершине столь же идеализированного средневекового общества, в котором, очевидно, совсем не было ресентимента. Духовными наследниками этого воображаемого класса они, вероятно, считали и самих себя. Интеллектуальные же наследники придумавшей концепцию ресентимента буржуазной интеллигенции (а таковыми являются все, кто ее применяет к анализу текущих реалий) обычно наследуют у своих предшественников хотя бы отчасти высокомерное отношение к ресентименту как к чему-то однозначно или по большому счету негативному. Это обусловлено тем, что ресентимент представляется плохим, низким, недопустимым, постыдным, с точки зрения тех, кто в целом всем доволен или воспринимает происходящее как норму. Поэтому и воспроизводство теоретической позиции, продуцирующей такую оценку ресентимента, очевидно, связано с воспроизводством позиций социальных слоев, в целом настроенных конформно, «реалистично мыслящих», принимающих действительность. Принимать действительность – это хорошо, а не принимать – ресентимент. Эта установка, похоже, принимается как должное едва ли не всеми, кто обращается к концепту ресентимента. С этим связаны и попытки отделить от негативного ресентимента вполне легитимное «возмущение» или «негодование». Фактически разница между ними сводится к тому, что ресентимент одержим местью и желает сломать существующий порядок (хотя и не может), а негодование вписывается в существующий порядок, корректирует его и служит источником моральных инноваций. Как утверждает Майкл Юр, негодование (обида) является одним из оснований справедливости. Если мы примем более широкое понятие коллективной ответственности, то социально-политическое недовольство становится важной эмоцией для выявления и устранения коллективной и систематической несправедливости. Однако он также считает, что социально-политическое недовольство