Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

возможности занять места, которых они почитали себя достойными. Надо обладать поразительной слепотой или предвзятостью, чтобы игнорировать, что уже в Античности первыми на путь, ведущий к падению безраздельной власти аристократии, становятся представители этой же самой аристократии. Ранние тираны практически всегда были аристократами, причем иногда с оттенком второсортности, в силу происхождения, как Кипсел[199]. Не менее характерно их противостояние аристократии, равно как и апелляции к социальным низам. Показательно и то, что первоначальная версия античной демократии гоплитов-фермеров вырастает из их сходства с аристократией по источнику могущества (они приобретают определяющее военное значение). Равенство по одному из определяющих критериев (военное значение) влечет за собой требование признать равенство и в других, политических, отношениях. Фактическое же неравенство с аристократами в воспитании, образовании, происхождении от божественных и героических предков остается поводом для ресентимента по крайней мере до тех пор, пока политическое равенство не будет достигнуто.

Как бы то ни было, в значительной мере благодаря наследию эпохи господства аристократии, характерной чертой демократических обществ стало необходимое для зарождения ресентимента воспроизводство ситуации неравенства равных. Находящаяся в упадке аристократия и близкие к ней социальные группы потому и замечают первыми демократический ресентимент, что он карикатурным образом воспроизводит нечто ей глубинно близкое, в чем стыдно самим себе признаться.

Тесную связь демократии и ресентимента отмечал Шелер, когда говорил, что «максимально сильный заряд ресентимента должен быть в таком обществе, где, как у нас, почти равные политические права и соответственно формальное, публично признанное социальное равноправие соседствуют с огромными различиями в фактической власти, в фактическом имущественном положении и в фактическом уровне образования, то есть в таком обществе, где каждый имеет “право” сравнивать себя с каждым и “не может сравниться реально”»[200]. Он также замечал, что главную на сегодняшний день социальную роль ресентимент играет не столько среди промышленных рабочих, «сколько среди все более и более деградирующего ремесленничества, мелкой буржуазии и мелкого чиновничества»[201], то есть таких социальных групп, которые могли бы пытаться сравнивать себя с высшими классами хотя бы в отношении образования. И тут мы должны еще раз подчеркнуть, что равенство в образовании представителей разных слоев демократического общества является предпосылкой ресентимента в той мере, в которой оно не ведет к фактическому равенству возможностей. Механизм формирования ресентимента в этом случае отлично описан Томом Николсом на примере людей, получающих дипломы второсортных и третьесортных «университетов», еще вчера бывших колледжами. Несмотря на фактическую разницу в качестве образования между старыми университетами и новыми, полученные степени формально равны. Но в таком случае, с точки зрения получившего свою степень во вчерашнем колледже, вопрос будет стоять так: «Почему ваше мнение о русской революции лучше, чем мое?» С другой стороны, для получившего диплом лучшего вуза унизительно сравнение его с коллегой по специальности из неизвестного общественного «университета». В то же время студент такого университета, который работал день и ночь, чтобы получить свою степень, и, быть может, достиг гораздо большего, чем его ленивый сверстник из высокорейтингового вуза, может вполне справедливо возмущаться тем, что его достижения по умолчанию ценятся меньше[202]. В любом случае сравнения и аргументы, приводимые сторонами при столкновении такого рода позиций, по замечанию Николса, довольно болезненны. И это касается отнюдь не только образования.

Еще Аристотель в отношении граждан современных ему государств с большими или меньшими элементами демократии замечал, что очень большие коллизии возникают ввиду того, что граждане эти равны в одних отношениях, но не равны в других. Они, как писал Аристотель, исходят из того, что справедливость есть равенство, но забывают о том, что она есть равенство только для равных; и неравенство также справедливо, «но опять-таки не для всех, а лишь для неравных. Между тем упускают из виду вопрос “для кого?” и потому судят дурно; причиной этого является то, что судят о самих себе, в суждении же о своих собственных делах едва ли не большинство людей – плохие судьи. <…> Одни рассуждают так: если они в известном отношении, например в отношении денег, не равны, то, значит, они и вообще не равны; другие же думают так: если они в каком-либо отношении равны, хотя бы в отношении свободы, то, следовательно, они и вообще равны»[203]. Тем более это справедливо для современных демократических обществ, в которых люди точно так же судят других по себе и являются при этом плохими судьями в своих делах. В этих обществах ежедневно разворачивается драма неравенства равных. Как замечает Маргарет Торнтон, несмотря на то, что равенство между гражданами является нормой западного демократического либерального общества, «многие граждане не принадлежат к Обществу Равных… Норма равенства в значительной степени была прерогативой нормативного гражданина, которого я называю эталонным человеком, потому что он является неизменным объектом для сравнения (comparator) в жалобах на дискриминацию. Этот эталон, как правило, англокельтский, трудоспособный, гетеросексуальный и средний класс, а также мужчина. Те, кого конституировали как Иных в силу этой нормы, не были полностью приняты в качестве граждан»[204]. Таким образом, ресентимент становится неотъемлемой частью таких обществ уже постольку, поскольку в них никогда полностью не исполняются либеральное обещание равенства и демократическое обещание реальной власти. Потому что изначально права человека не для всех, а только для состоятельных и образованных белых мужчин, потом – только для белых мужчин; потом – для мужчин вообще и женщин; потом – формально права равны, а реально – нет, потому что все еще имеют место расовые предрассудки, и т. д. И даже когда предрассудки успешно преодолеваются, демократии как политические режимы остаются преимущественно механизмами конкуренции элит, где обычным гражданам отводится роль наблюдателей и статистов. Конкурентные рынки существуют в основном для мелких предпринимателей, а крупные корпорации действуют непосредственно в политическом поле, решая свои проблемы с помощью лоббизма. Права человека соблюдаются до тех пор, пока рядовой человек не вступает в противоборство с крупными публичными игроками. Иными словами, везде обещания либерально-демократической утопии реализованы лишь частично, что делает модерновые «демократические» общества обществами двойных, тройных и более стандартов.

Мы должны подчеркнуть, что (как читатель уже, вероятно, и сам догадался) в употребляемом нами словосочетании «демократическое общество» демократия понимается не столько как политический режим, в котором каждый индивид имеет один голос и на этом основании равен любому другому, сколько как овладевшее обществом представление, что все должны быть равны и в прочих отношениях. Таким образом, демократия тут понимается как «всепронизывающий принцип культуры», который подразумевает веру в принципиальное равенство всех людей и признание автономии индивида – «живой самости, присущей каждой личности как