Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

атому общества»[205]. В демократическом обществе талант и гений уже не рассматриваются как абсолютная данность, как «нечто подобное магической харизме, выделяющей определенных индивидов из числа рядовых представителей человеческого рода. <…> “Великий человек” велик не потому, что отличается от других в своей изначальной сущности, а потому, что обладает более широкими и благоприятными возможностями для саморазвития»[206]. В демократической школьной системе учитель уже не стоит недосягаемо высоко над учениками; «мастерство учителя состоит в общении с учениками на их уровне». Тут опровергается аристократический принцип, согласно которому «то, что представляет собой культурную ценность, должно существовать на уровне, не доступном для рядового человека»[207]. Предполагается, что в сфере познания не должно быть (или должно быть как можно меньше) областей тайного, доступного только посвященным знания[208]. Демократическая культура «характеризуется радикальным отрицанием “дистанции” как в социальных отношениях, так и в области культуры. Сфера нашего жизненного опыта имеет тенденцию к однородности, без прежних иерархических градаций на “высокое” и “низкое”, “священное” и “мирское”»[209], а «всякая чисто социальная дистанция между “высоким” и “низким” должна сокращаться»[210]. Таким образом понимаемая демократия проистекает из человеческой неудовлетворенности «социально детерминированным отношением к себе»[211].

В идеале такая демократия подразумевает равенство личностей друг другу. Если же такие представления не совпадают с реальностью, то это порождает комплекс негативных чувств, характерных для ресентимента. «Я так же хорош, как вы» – лозунг в равной степени ресентимента и демократии. Это, в частности, хорошо показано в одном из писем Баламута Клайва Льюиса:

Ключевое слово тут «демократия». Наши филологи хорошо поработали над человеческим языком, и вряд ли нужно предупреждать вас, чтобы вы не давали употреблять это слово в ясном, определенном значении. Они так не будут. Им в голову не придет, что это – название политической системы, точнее, системы голосования, весьма отдаленно связанное с тем, что вы пытаетесь им всучить. <…>

Итак, ключевое слово употребляем как заклинание, не иначе, если хотите – как ярлык. Они его очень любят. Как-никак они мечтают о том, чтобы с каждым обращались одинаково. Надо незаметно сдвинуть рычажок в их сознании – от мечты, от идеала к вере в то, что все на самом деле одинаковы, особенно ваш подопечный. <…> Как вы понимаете, я имею в виду чувство, которое рождает фразу: «А я не хуже тебя!»

Прежде всего уже хорошо, что он поставил во главу угла явную, беспардонную ложь. Дело не только в том, что это неправда, что он не лучше, не добрее, не умнее всех; дело в том, что он и сам в это не верит. Произнося такую фразу, никто не верит ей. Если бы кто верил, он бы так не сказал. Сенбернар не скажет этого болонке, ученый – невежде, красавица – дурнушке. Если выйти за пределы политики, на равенство ссылаются только те, кто чувствуют, что они хуже. Фраза эта именно и означает, что человек мучительно, нестерпимо ощущает свою неполноценность, но ее не признает.

Тем самым он злится. Да, его злит любое превосходство, и он отрицает его, отвергает. Если кто-то просто не такой, как он, ему обидно. <…>

Тогда всякий, кто чувствует себя хоть в чем-то ниже других, сможет откровенно и успешно тянуть всех вниз, на свой уровень. Мало того, те, кто стал (или способен стать) похожим на человека, тут же одумаются, испугавшись, что это недемократично[212].

Недовольство по поводу фактического неравенства усугубляется тем, что очень значительная часть общества все еще разделяет веру в то, что личные заслуги и добросовестный труд способствуют социальной мобильности. Так, Джонатан Дж. Б. Мийс приводит данные, согласно которым вера в меритократию представителей рабочего и среднего классов в Соединенных Штатах и Соединенном Королевстве, несмотря на рост экономического неравенства в обеих странах, начиная с 1980-х годов только укреплялась. По обе стороны Атлантики, констатирует Мийс, представители рабочего класса так же, если не больше, заинтересованы в меритократии, как и представители среднего класса. «Они могут быть разочарованы тем, как все обернулось для них, но они цепляются за меритократическое обещание: возможно, завтра принесет справедливое вознаграждение за всю их тяжелую работу»[213].

Для членов демократических обществ долгое время было характерно представление о себе как о «среднем классе», которое во многом основано на равенстве прав, образования и вытекающих из них претензий, столь красочно описанных Льюисом. Такие претензии не всегда обоснованны и часто являют собой типичный пример завышенной самооценки, в то время как в действительности, как выразилась Хадас Вайс, «мы никогда не были средним классом»[214]. Но сама такая самооценка, сталкиваясь с реальностью, в которой люди формально с такой же академической или ученой степенью, профессией, должностью занимают гораздо более выгодные позиции (например, потому что имеют постоянную работу в хорошей фирме, а не пополнили ряды прекариата), скорее побудит ее носителя к ресентименту, чем какая-либо другая, пусть и заниженная. В современных обществах, особенно мультикультурных, как замечает Рахель Джегги, «другие» (беженцы, женщины, представители национальных меньшинств) ввиду целенаправленно проводимой политики получают что-то (будь то материальные ресурсы или внимание), чего они, в глазах коренного белого населения, не заслуживают. При этом неважно, действительно ли те, с кем они себя сравнивают, лучше или хуже. Критерий, которым измеряют то, что человек заслуживает, понимается не в абсолютных терминах, но в сравнительных и основанных на несоответствии между представлениями людей о том, на что они (или кто-то другой) имеют право и что в реальности получают. Это объясняет, с точки зрения Джегги, почему малейшее изменение в общественном сознании, а также малейшее улучшение для групп жизненных шансов и социальных позиций, которыми раньше пренебрегали, воспринимается как несправедливо невыгодное положение теми, кто ранее имел «само собой разумеющиеся» привилегии (привилегии белых людей, мужчин, сословные). Такие люди являются носителями ресентимента, а их враждебные чувства касаются групп, которые «лишь недавно получили общественное признание и только начали добиваться непрочных успехов в борьбе со своими угнетателями (как в движении MeToo или в движении Black Lives Matter)»[215].

Словом, на общую демократическую основу современного ресентимента накладываются расовые, культурные, образовательные, классовые, религиозные, гендерные и прочие различия, многие из которых либо неустранимы вовсе, либо устранимы только частично, либо в принципе не рассматриваются как подлежащие устранению, поскольку таковое было бы формой нарушения прав человека. Из последнего положения, в частности, вытекает вызвавшая разочарование, но продолжающаяся в ряде европейских стран политика мультикультурализма, а также интерсекционалистская политика, легитимированная дискурсами «прикладного постмодернизма»[216]. Эти дискурсы как раз