Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

Основание считать, что со множеством типично мужских дел женщина справилась бы не хуже, а то и лучше, дает, например, наличие великих правительниц, таких как Екатерина Медичи, Елизавета Английская, Изабелла Католическая, Екатерина II и т. д. Не меньше, а то и больше примеров дает история христианских церквей с многочисленными женщинами-святыми. «Удивительную судьбу святой Терезы Авильской можно объяснить примерно так же, как и судьбу святой Екатерины: в своей вере в Бога она черпает незыблемую веру в себя; доводя до совершенства приличествующие ее положению добродетели, она обеспечивает себе поддержку своих духовников и всего христианского мира – это позволяет ей стать выше обычной монахини; она основывает монастыри, управляет ими, путешествует, смело берется за дело и упорствует в своих начинаниях с бесстрашием и мужеством мужчины; общество не чинит ей преград; даже литературный труд не считается дерзостью – духовники обязывают ее писать. Она с блеском свидетельствует о том, что женщина может подняться столь же высоко, как и мужчина, если удивительный случай предоставит ей равные с мужчиной возможности»[249]. Но наряду с тем, что высокопоставленных женщин уважают не меньше, чем мужчин, в целом еще в Средневековье «женщин обвиняют во всех физических, умственных и нравственных недостатках общества»[250]. Иными словами, это потенциальное равенство в уважении является в целом обидным исключением, которое только подчеркивает положение основной массы женщин как второсортных существ.

Тем больше оснований для обиды, недовольства, ощущения несправедливости накапливается по мере того, как женщины привилегированных классов начинают получать образование, делающее их способными, как минимум, задуматься о своем положении, исходя из тех критериев, которые дают им «мужские» философия и наука. В первую очередь это опять же касается класса аристократии. Если в XVIII веке в Европе женщины из буржуазии еще получают строгое традиционное воспитание, то «разложение дворянства позволяет светским женщинам допускать величайшие вольности, а их пример оказывается заразительным и для крупной буржуазии… <…>. Наиболее умные и честолюбивые создают себе возможности для деятельности. Салонная жизнь переживает новый подъем: достаточно хорошо известно, какую роль сыграли г-жа Жоффрен, г-жа дю Деффан, м-ль де Лепинас, г-жа д’Эпине, г-жа Тансэн; женщины – покровительницы и вдохновительницы – это излюбленная аудитория писателя; и сами они занимаются литературой, философией, науками: у них, как, скажем, у г-жи де Шатле, есть свои физические кабинеты, свои химические лаборатории, они ставят опыты, производят вскрытие; они активнее, чем когда-либо, вмешиваются в политическую жизнь: г-жа де При, г-жа де Майи, г-жа де Шатонеф, г-жа де Помпадур, г-жа дю Барри по очереди управляют Людовиком XV; вряд ли найдется министр, у которого не было бы своей тайной советчицы; Монтескье даже считает, что во Франции всем заправляют женщины; они составляют, говорит он, “новое государство в государстве”; а Колле пишет незадолго до 1789 года: “Женщины до такой степени взяли верх над французами, до такой степени подчинили их себе, что мужчины теперь думают и чувствуют только под их руководством”»[251]. И в целом женщинам становится более доступна область культуры, хотя, как замечает Симона де Бовуар, ни одна из них не достигла высот Данте или Шекспира, что объясняется «общей посредственностью их положения». Но, как бы ни было посредственно их положение, такие писательницы, как Вирджиния Вульф, берут на себя смелость горько иронизировать над различием перспектив одаренных женщин и мужчин. Так, предполагаемая сестра Шекспира, пока он изучал латынь, грамматику и логику, скорее всего, сидела бы дома в полном невежестве; «когда он браконьерствовал, бегал по полям и лесам, спал с женщинами, живущими по соседству, она штопала всякое тряпье под зорким оком родителей; а если бы она, подобно брату, смело отправилась искать счастья в Лондон, то ей бы не удалось стать актрисой, свободно зарабатывающей на жизнь…»[252] и т. д. В любом случае она не возглавила бы войско и не стала бы писать драмы. И даже позднее в Англии к женщинам-писательницам всегда относились враждебно, порой даже сравнивая с собаками, вставшими на задние лапы: «…получается не очень хорошо, но вызывает удивление». Поскольку же люди творчества чрезвычайно чувствительны к мнению публики, женщины в этом отношении оказывались уязвимыми вдвойне – что в большей степени отягощало их чувствами страха, ненависти, зависти, негодования, гнева. Одна из них замечает, что «женщины живут, как тараканы или совы, а умирают, как черви»[253].

Плюс ко всему этому, получая образование, женщина сталкивается с мужским взглядом на мир, на историю. Она во всем «видит подтверждение описанной иерархии полов. В истории и литературе, которые она изучает, в песнях и сказках, которые ей поют и рассказывают, повсюду воспевается мужчина. Грецию, Римскую империю, Францию и все другие государства создали мужчины, они же открыли ценность земли и создали орудия для ее обработки, они управляют землей, они создали существующие на земле статуи, картины, книги. <…> Мужское превосходство подавляюще: с одной стороны, столько мужчин – Персей, Геркулес, Давид, Ахиллес, Ланселот, Дюгесклен, Байард, Наполеон, а с другой – одна Жанна д’Арк, за спиной у которой к тому же видятся величественные очертания еще одного мужчины – архангела Михаила! Не придумаешь ничего скучнее, чем книги, рассказывающие о жизни замечательных женщин, так бледно они выглядят рядом с рассказами о великих мужчинах. Кроме того, многие из этих женщин светятся лишь в лучах славы какого-нибудь героя-мужчины, Ева была создана не ради себя самой, а только как жена Адама и из его ребра. В Библии немного найдется женщин, совершивших славные дела: Руфь только лишь нашла себе мужа, Эсфирь спасла иудеев, преклонив колена перед Артаксерксом, при этом сама она была просто орудием в руках Мардохея, Юдифь была наделена большей отвагой, но и она послушно выполняла волю священников, и в ее подвиге есть что-то нечистое, он несравним с ярким и чистым триумфом Давида. Богини из античной мифологии фривольны и капризны, все они трепещут перед Юпитером. Прометей героически похищает небесный огонь, а Пандора открывает коробку с несчастьями. <…> Если девочка читает газеты, слышит разговоры взрослых, она понимает, что и сегодня, как в прошлом, миром правят мужчины. Люди, которыми она восхищается: главы государств, генералы, путешественники, музыканты, художники, все – мужчины. Именно мужчины наполняют восторгом ее душу»[254].

Положение женщины тем обидней, что оно примерно соответствует положению негров в Америке: «…они лишь отчасти приобщились к цивилизованному обществу, которое смотрит на них как на низшую касту». Негр «смотрит на пролетающие в небе самолеты и знает, что никогда не сядет за штурвал, потому что чернокожий. Точно так же девочка