Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

не позволяют найти хорошую работу с высоким окладом, чтобы вернуть долги, на которые человека подбили, уговаривая покупать все больше и больше такого “товара”), то еще больше обиженных и озлобленных присоединится к прекариату»[282]. И это неудивительно, если учесть, что даже так называемый «академический прекариат», то есть люди, обладающие высокой квалификацией, которые нашли применение своим дипломам для работы по специальности, вынуждены «рыться… в поисках остатков и объедков: случайных лекций и репетиторства (если вам повезло). (подрабатывать) редактированием и корректурой, (оформлять) ссылки на чужие статьи, заниматься оцифровкой чужих источников, фотокопированием, включая сшивание и переплет… составлением указателей и приложений, обновлением электронных таблиц и организацией обедов на конференциях и напитков для салариата»[283].

К обиде присоединяется озлобление, отягощенное характерным для ресентимента ощущением, что мешающие самореализоваться препоны – искусственные: «Если драгоценные ранние годы потрачены на поиски то одной, то другой нестабильной работы, способность к дальнейшему развитию резко снижается. Поэтому молодежь может озлобиться. Перспектива постоянной нестабильности вызывает ощущение, что эти препоны искусственные, неестественные»[284]. С обидой и озлобленностью соседствует разочарование, которое возникает, например, в результате проведения унизительной политики рабочих пособий. Ибо «неясно, как четырехнедельный вынужденный труд поможет преодолеть привычку к безработице. Наоборот, он может вызвать только разочарование и озлобленность»[285].

По словам одного из таких разочаровавшихся выпускников, рассуждающего в модусе сравнения своего положения с положением более успешных, «дети бэби-бума имели бесплатное образование, доступное жилье, солидные пенсии, которые могли получить довольно рано, и вторые дома. Нам же оставили образование в долг и лестницу улучшения жилищных условий с прогнившими перекладинами. А финансовая система, сделавшая наших родителей богатыми, предлагает нам на выбор дрянную работу либо вообще никакой»[286]. «Среди молодых британцев, – продолжает британский исследователь, – больше таких, кто относит себя к рабочему классу, и меньше – тех, кто считает, что к этому классу относятся их родители. Это ощущение “падения”, которое сказывается и на их представлении о будущем»[287]. Но молодые прекарии сравнивают себя не только с более успешными родителями, но и со своими более удачливыми (в силу лучшего образования и происхождения из семьи с более высоким социальным статусом) сверстниками. Если «для кого-то недолгий период игры в прекариат – лишь интерлюдия между институтом и завидным местом в богатом салариате или даже в элите», то «большинству молодых будущее сулит лишь цепь постоянно сменяющихся временных работ, без каких-либо перспектив профессионального карьерного роста». Все это влечет за собой «статусную фрустрацию»[288]. Иными словами, неудачники видят, что кто-то из сверстников, имеющий такое же высшее образование, смог устроиться в жизни гораздо лучше. К этому можно добавить, что и относительно удачливые люди могут быть подверженными ресентименту – тоже вследствие сравнения себя с другими, близкими по статусу, но «снизу». Так, отмечают Лада Подолянец и Владимир Вайнгорт, «новые и бывшие советские спальные районы в Эстонии и Санкт-Петербурге заполняются малообеспеченными жителями, подверженными ресентименту из опасения перейти в группу прекариата»[289]. Внутри самого прекариата положение также разнится. В работе Патрика Чинголани, в частности, показывается, что, несмотря на формальное равенство положения прекариев в одной области, оно в действительности сильно различается в зависимости от доступа к ресурсам родителей, наличия семьи, доходов партнера, собственного жилья и т. д. – словом, всего того, что помогает преодолевать последствия нестабильности прекарной работы[290]. Это, в свою очередь, становится еще предпосылкой для ресентимента уже внутри прекариата.

Более того, молодые прекарии сталкиваются с ситуацией, когда полученное образование даже мешает, поскольку оно «может препятствовать развитию навыков, необходимых для выживания при нестабильной экономической системе. Быть изворотливым – это навык, такой же как способность устанавливать контакты, вызывать доверие, располагать к себе людей и т. д. и т. п. Это навыки прекариата»[291]. Помимо прочего, молодые прекарии видят, что их положение хуже и по сравнению с конкурирующими с ними на рынке труда пожилыми прекариями, – потому что те получают еще и социальные дотации[292]. Неудивительно, что многие прекарии вливаются в ряды «плохого прекариата», который «живет ностальгией по воображаемому золотому веку. Эти люди недовольны и злятся, наблюдая, как правительство печется о банках и банкирах, раздает субсидии любимчикам – элите и салариату – и допускает усиление неравенства за счет того же прекариата. Их привлекает популистский неофашизм, клеймящий правительства и демонизирующий тех, к кому правительство благоволит»[293].

Когда же речь заходит о прекариях-мигрантах, то риторика, отсылающая к их униженному и неравному положению, звучит еще настойчивей. Наиболее обездоленные из них описываются как люди, которые годами «влачат унизительное существование… утрачивая профессиональные навыки и вообще человеческий облик»[294]. «Мигранты при широком обсуждении все чаще изображаются как “грязные”, “опасные” или даже “проклятые”. Они “привозят с собой” болезни и чуждые обычаи, угрожают “нашим рабочим местам и образу жизни”, они жертвы работорговли, проститутки или жалкие подобия людей»[295]. Более успешные из них страдают от ущемления экономических и социальных прав, когда их квалификация не признается в стране, в которую они приезжают. «Так, дипломированным инженерам, архитекторам или дантистам может быть отказано в праве работать по специальности лишь на том основании, что их диплом не соответствует местным стандартам. В итоге для миллионов квалифицированных мигрантов закрывается путь в профессию, и они пополняют собой прекариат: им приходится браться за неквалифицированную работу, которая не соответствует ни уровню их знаний, ни предыдущему опыту»[296]. Иными словами, они, как и их местные собратья по классу, тоже постоянно сравнивают себя с более успешными, привилегированными людьми примерно таких же квалификации и образования.

Показательны те пронизанные моральными суждениями рецепты, которые предлагает Стэндинг для улучшения положения прекариата. Стэндинг негодует, что сейчас «преобладает политика, устраивающая среднего обывателя»[297]. Он хочет, чтобы прекариат получил институциональное представительство и политика соответствовала этическим принципам[298]; «государство не должно ставить те или иные виды работы морально или экономически выше других»[299]. Стэндинг требует именно морального уравнивания разных видов работ, ликвидации ряда рент, привилегий и льгот[300], введения аккредитаций вместо лицензирования[301], пересмотра рабочих прав и т. д. Бросаются в глаза моменты его моралистических рассуждений, когда он указывает на морально приниженное положение прекариата (выставляемого как ленивцы и неудачники в определенных типах дискурсов). Он призывает доверять людям, «надеясь, что они будут действовать в своих интересах и при этом считаться с остальными. Не следует относиться к ним как к лентяям, потенциальным преступникам, нарушителям закона, эгоистам по самой своей сути»[302].

Это действительно скорей ресентиментный, чем революционный дискурс; он исходит из