Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

– это идеализированное средневековое общество. Но именно потому, что такая модель общества без ресентимента построена на идеализации прошлого, она есть сугубо современное явление, возникающее в русле практик, описанных как «изобретение традиции». Касательно современности в целом можно сказать, что общества без ресентимента возможны в результате внедрения соответствующей идеологии. (При этом идеология вовсе не обязательно должна быть четко артикулирована; она может складываться столетиями как привычка.) В пределах классового общества этот вопрос никак иначе не решается. Модерновое общество без ресентимента (точнее, с ресентиментом, не представляющим опасности для социальной стабильности) теоретически возможно в двух крайних вариантах, каждый из которых подразумевает высокую степень компенсаторной индоктринации.

Первым из них можно считать общество с доставшейся по наследству от прошлого высокой степенью социальной дифференциации, с отчетливыми следами прежнего сословного деления. В нем каждый социальный слой испытывает больше удовлетворения от превосходства над нижестоящими, чем недовольства ввиду привилегий вышестоящих. Вся же нация чрезвычайно гордится своим превосходством над другими нациями, считая себя принадлежащей к «высшей расе».

Некоторое приближение к такому обществу, вероятно, обнаруживается в Великобритании XIX века, что неоднократно подчеркивает в своей известной работе Мануэль Саркисянц:

Внутри Англии никогда не было «пятой колонны». Ведь англичане – даже беднейшие – принимали свое низкое положение в социальной иерархии как данность и в своем верном послушании оставались солидарны с господствующими классами. Они испытывали не ненависть к высшему сословию, но удовлетворение от того, что кто-то занимает еще более низкое, чем они сами, положение. «Англичане смотрят вниз с презрением, а вверх – с восхищением. В Англии нет предпосылок для… революции»[315].

Расовая гордость должна была сделать империализм популярным в низших слоях, оттеснив классовую солидарность, – этого добился (и надолго) Бенджамин Дизраэли, премьер-министр Англии в 1868 году и в 1874–1880 годах. (Дизраэли ненавидел гуманные порывы и считал учение о равенстве людей пагубным для будущего примата империализма.) В Германии модель Дизраэли (расовая солидарность низших слоев во имя социального империализма) была подхвачена националистами, сторонниками фёлькише убеждений. Так, в 1900 году поборник интересов среднего класса Фридрих Ланге напоминал «аристократии расы» о «дворянской грамоте… положенной в колыбель всем… кто принадлежит к белой расе. По сравнению с этим… расстояния между классами среди самих белых незначительны. Если бы [только]… вся белая раса… приобрела сознание… превосходства… согласно дворянской грамоте своей крови, над… другими расами!»[316]

Представление всех англичан о себе как о нации аристократов (выросшее из феодального самосознания времен норманнского завоевания) поднимало их в собственных глазах высоко над другими народами, а идея «расы господ», которую кальвинизация сделала «холодней» и «тверже», наложила отпечаток на отношение «имперской расы» к чужим народам[317].

Исходя из сказанного, мы можем заметить, что пытавшимся подражать англичанам немецким нацистам так и не удалось построить своей версии общества без ресентимента именно потому, что национал-социалистический расизм скорее являлся торжеством ресентимента, чем наоборот. Ресентимент рассматривается в первую очередь как самообман – в том числе и по поводу того, что те, которым ты завидуешь или на место которых претендуешь, действительно тебе равны (не лучше тебя), а может быть, хуже тебя. Или – все эти люди, группы, расы якобы претендуют на твое место на основании ложных гуманистических теорий о равенстве. Надо убедить себя, что все эти люди, социальные группы, расы действительно хуже. Англичане долгое время имели основания так думать, по крайней мере в отношении туземцев; они также превосходили в научно-техническом и политическом развитии многих из своих европейских соседей. Если они и заблуждались, то во многом делали это искренне, им не надо было обманывать себя. Ситуация немцев была другой. В их случае утверждение по поводу превосходства над другими плохо коррелировало с реальностью. У них не было действительно весомых, научных аргументов для этого; представления об их превосходстве нередко опровергались даже и на бытовом уровне (скажем, примером ассимилированных немецких евреев), их самообман был очевиден.

Далее, следует особо указать на то, что в Великобритании не просто не было слишком доступного образования для низов (ведь, как мы неоднократно отмечали выше, такое образование становится одной из предпосылок как социальной мобильности, так и ресентимента) – оно вообще не считалось большой ценностью:

Видный британский историк Тревельян писал об отношении англичан к народному образованию следующее: «Обучение народа – это причуда, подходящая для усердных иностранцев… которым недостает нашего превосходства в характере и нашего положения в мире»[318].

В публичных школах, где воспитывалась британская элита, «приоритетность “мужественного времяпрепровождения сочеталась с презрением ко всему интеллектуальному и эстетическому… <…> Предрассудки против интеллектуальных наклонностей и культ прославления действия, дела прослеживаются в сочинениях почти всех индо-английских авторов этого периода [с 1880 г.]… корни этих предрассудков, корни нежелания мучиться вопросами “почему” и “зачем”, мучиться проблемами абстрактной справедливости и демократических принципов следовало искать именно в паблик-скул”»[319]. (Не исключено, что под пропагандой «креативности» и сведением обучения к выработке «компетенций» и прочими подобными нововведениями скрывается одна из опробованных стратегий построения современного варианта общества без ресентимента[320] путем понижения уровня образования.)

Поэтому, продолжает Саркисянц, «в Англии почти не было социальной потребности в грезах Ницше о сверхчеловеке, в его желании создать “орден высших людей, у которых воспитывают самодисциплину… [ради] твердости и преодоления сострадания… воли к власти… будущих властителей мира”. Ведь среди имперских англичан (где быть англичанином значило быть “избранным над всеми народами”) хватало “властелинов”, уже – а не будущих – властителей мира. А значит, в Англии не оставалось социального пространства для “революции [гитлеровской] новой аристократии” (среднего класса) “против масс”, в духе “богочеловека” – “богочеловека”, в одиночестве стоящего надо всеми, обладающего беспредельной властью и подчиняющегося лишь своей воле. Итак, в Англии даже Джон Дэвидсон решительно отверг сверхчеловека Ницше, “поляка”, а следовательно, неполноценного…»[321]. Чувство неполноценности (и, добавим, ресентимент – неслучайно мы выше охарактеризовали Германию ницшевских времен страной ресентимента), возникавшее у многих немцев при сравнении себя с англичанами, было обусловлено чрезмерной приверженностью философским изысканиям: «Генрих фон Трейчке, например, отмечал “космополитизм” немцев в отличие от врожденной “ограниченности” англичан. “Им [немцам] придется работать над собой, пока… они не станут думать и о себе самих”, – такой вывод делал Трейчке. Гёте также ставил англичан в пример: “Если бы немцам, по образцу англичан, привить меньше любви к философии и больше энергии, меньше интереса к теории и больше – к практике…”. Тот же Гёте в беседе с Эккерманом заметил: “Немцы бьются над разрешением философских проблем, а тем временем англичане, с их практической сметкой, смеются над нами и завоевывают мир”.