Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

Аналогичным образом оценка роли ресентимента во многом зависит от того, частью какого идеологического дискурса он является.

Правый взгляд, обнаруживающий ресентимент, и сейчас в целом воспроизводит логику Ницше и Шелера, равно как и «риторику реакции». Для него любое недовольство, ведущее к переоценке ценностей, протесту, формулированию эмансипирующих, революционных и прогрессистских идеологем, является не чем иным, как плодом зависти аутсайдеров к успешным людям, ресентиментом. При этом, что характерно, для него и откровенно правые, фашистские движения также могут описываться как вызванные ресентиментом[326] – потому что их динамика обусловлена демократическими и эгалитарными социальными процессами. В правых кругах концепция ресентимента, утверждает Мерейн Ауденампсен, служит для принижения влияния идей, сводя механизм политики к грубому психологизму.

Во вселенной ресентимента Шелера и тер Браака законные политические притязания можно отличить от ресентимента только по их конструктивному и практическому характеру… концепция ресентимента предназначена для подавления политического. Она ставит под сомнение любое утверждение, выходящее за рамки существующей политической парадигмы… Понятие «ресентимент» продолжает подразумевать недоверие к демократии и эгалитаризму, оно подразумевает исключение масс, поскольку они не считаются достаточно рациональными, чтобы выдвигать законные политические претензии, незапятнанные ресентиментом[327].

С леволиберальной позиции ресентимент – по большому счету стабилизирующий фактор в консервативном, если не реакционном смысле этого слова. В частности, дискурс о ресентименте способствует деполитизации в той степени, в которой он объясняет социальные и политические явления в психологических категориях. В оптике левых исследователей ресентимент является безопасной для существующего порядка вещей стратегией сокрытия от себя самого настоящих (объективных социально-экономических) причин своих бедствий путем переноса тайного стыда от потери былого статуса на другие социальные группы (женщин, цветных, мигрантов и т. д.). Именно это и является содержанием правого популизма.

Левые, в частности Рахель Джегги, рассматривают концепцию ресентимента как инструмент для понимания анализа роста «антигендерных, антимигрантских, антиэгалитаристских, антидемократических, гомо- и трансфобных, маскулинистских, а также антисемитских и антимусульманских настроений». Обращение к концепции ресентимента призвано помочь ответить на вопрос: почему множественные кризисы капитализма, неолиберализма и т. д. ведут не к освободительным движениям, а к «реакционным, авторитарным и фашистским тенденциям»? Оно также объясняет, почему авторитарные и правые популистские движения «тратят непропорционально много политической и эмоциональной энергии на дискредитацию так называемой леволиберальной культурной элиты или политики меньшинства». Движения, подпитываемые ресентиментом, таким образом, описываются как симптомы всеобъемлющего кризиса и выглядят не просто аморальными и возмутительными, но несводимыми к неожиданному и случайному отступлению от «прогрессивных» достижений[328].

В левом дискурсе ресентимент рассматривается как принадлежность правого популизма, что отличает его от комплекса чувств, присущих участникам левых движений. И левые, и правые популисты могут исходить из почти идентичных эмоций своих сторонников. Разница проистекает из того, каким образом эти эмоции потом направляются. Так, Микко Сальмела и Кристиан фон Шеве считают, что правые популисты используют такие негативные эмоции, как страх, бессилие, неуверенность, бесполезность или стыд, с целью разжигания недовольства своих сторонников. Левые же популисты используют стратегии, подходящие для того, чтобы «превратить эти чувства в негодование без участия ресентимента». Сторонники правых популистов, предполагают Сальмела и фон Шеве, испытывают тайный стыд по поводу реальной или угрожающей потери статуса, подрыва своей социальной идентичности, обусловленного рядом объективных экономических и политических факторов. Правый популизм связан с эмоциональным дистанцированием от стыда и других негативных эмоций (страха, бессилия, никчемности), тогда как левые популисты принимают и пытаются поддержать «ненадежные идентичности», несмотря на негативные эмоции, которые они генерируют. Иными словами, левые пытаются помочь угнетенным и дискриминируемым и поддержать их, тогда как правые ищут козла отпущения в лице определенных социальных групп, на которые они возлагают вину за относительное снижение своего благосостояния и статуса. Отсюда – трансформация их эмоций в гнев, негодование и ненависть, словом, в ресентимент, в то время как у левых из тех же негативных эмоций вытекают не только гнев, возмущение и негодование, но и «гордость, радость и надежда, как в различных гражданских движениях за права»[329].

Если для правых ресентимент опасен, ибо является источником переворотов и вообще всяческой негативной динамики, то для левых – потому, что он является препятствием для прогресса. Ресентимент, утверждает Кейси Райан Келли, «является препятствием для движения вперед, потому что он направляет взгляд субъекта назад, привязывая себя к размышлениям о прошлых травмах»[330]. Ресентимент описывается как «горький ретроспективный взгляд», который «чувствует себя как дома в реакционности» и ориентирован на возвращение воображаемого прошлого. Возврат к традиционным ценностям в ресентиментном реакционизме носит скорее сентиментальный, чем идеологический характер. Поскольку ресентимент является защитной реакцией на культурные изменения, мы также ожидаем, что человек ресентимента противостоит «постматериалистическим ценностям мультикультурализма и равенства и позиционирует себя против (пост)модернизации», склонен поддерживать популистов и подвержен воздействию постправды[331]. В отличие от националистической гордости и связей социальной сплоченности, ресентимент не способен демонстрировать подлинный дух единения. Охваченным ресентиментом «не хватает чуткой общности», их ощущение себя частью коллектива ненадежно. Узы ресентимента слишком слабы и не могут эффективно сплачивать социальные группы[332]. Иными словами, характерная черта ресентимента – бессилие – ярче всего выступает как раз в его правом обличье, потому что он оказывается неспособен создать действительно устойчивые социальные связи, объединить людей вокруг позитивных и реальных общих целей. В частности, это проявляется в том, что правая ресентиментная риторика так же, как и левая, отталкивается от виктимности своего субъекта. Келли на примере риторики Дональда Трампа убедительно показывает, какую роль в ней играет, во-первых, попытка выставить белых жертвами политики толерантности, мультикультурализма, политкорректности, позитивной дискриминации и т. д., а во-вторых, самоописание Трампа как жертвы постоянных нападок и интриг врагов. (Эта стратегия явным образом перенимается у левых либералов, поскольку в их дискурсе виктимность тесно связана с добродетелью.) Таким образом, риторика обиды и негодования превращается в собственно риторику ресентимента: «Трампу удается выдерживать обвинение в враждебности, не уступая при этом морального превосходства жертвы “угнетателям” своей аудитории – демократам, прессе, преступникам, иммигрантам, иностранным противникам, получателям пособий, движению #MeToo, “глобалистам” и расовым Другим. Поэтому он может осуществлять власть от имени своего электората, не отказываясь от своих притязаний на моральное и эмоциональное возмущение слабых»[333]. Словом, в леволиберальной теоретической оптике обращение к концепции ресентимента предлагает объяснение того, «как доминирующие группы сдерживают прогрессивное расширение общественной морали, принижая само понятие гражданской добродетели»[334].

Концепция ресентимента изначально была скорее взглядом справа, чем слева. В этом нетрудно убедиться, обратившись к ее