Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

Английский вариант общества без ресентимента может быть описан как такой, в котором имеет место эффективная политика идентичности. Политика идентичности призвана компенсировать ресентимент тем, что она позволяет себя чувствовать выше кого-то, как чувствовали себя выше негров белые американского Юга до Гражданской войны и после нее или упомянутые англичане, которые считали себя высшей расой, и т. д. Политика идентичности таким же образом работает и сегодня:

Когда я наслаждаюсь идентичностью, которую я разделяю с другими, мое удовольствие связано с остракизмом тех, кто не разделяет эту идентичность. <…> Наслаждение моей американской идентичностью зависит от тех, кто остается исключенным из нее, точно так же, как наслаждение моим фундаменталистским христианством зависит от тех, кто, как я знаю, обречен на проклятие. Даже если мы создадим сообщество различных идентичностей, которое не стремится никого исключить, это сообщество будет возможно только постольку, поскольку некоторая идентичность – как и те, кто отвергает нашу систему взаимной терпимости, – существует снаружи. Благодаря этой позиции аутсайдера все те, у кого есть идентичность, получают удовольствие. Исключенное служит механизмом наслаждения для включенного, поэтому всеобщего включения быть не может[323].

Исходя из сказанного, мы можем заключить, что начальная версия мышления, пытающаяся представить общество без ресентимента, порождена сугубо современностью. Она отталкивается от образа не пораженной ресентиментом аристократии. Но этот воображаемый класс является не более чем интеллектуальной конструкцией того, как могло быть, и отчасти того, как следует сделать. Это – следствие попытки представить себе общество без ресентимента, по крайней мере со стороны его ценностно-нормативной составляющей. Показательно, что таковым оказывается также общество равных, но 1) в значительно меньших масштабах, чем ненавистное демократическое, и 2) остающееся таковым ввиду господства над нижестоящими социальными группами, классами, нациями, расами. Остается заметить, что в XIX–XXI веках эти принципы построения общества без ресентимента неоднократно осуществлялись на практике – в виде империй, колониальной ренты, фашизма и т. д.

В качестве второго варианта общества без ресентимента можно предположить такое, в котором, напротив, универсальный принцип равенства проводится настолько последовательно, насколько это возможно. В нем отлично работают социальные лифты и нет сколь-нибудь значимых следов старой или новой сословности. Этому соответствуют идеология равенства, прав человека, концепция меритократии. Все сказанное не означает, что в таком обществе не будет возникать чувств неудовлетворенности, недовольства, фрустрации у тех, кто хотел бы, но не может повысить свой социальный статус. Но эти чувства не смогут оформиться в социально значимый ресентимент, если продвижение в социальной иерархии будет осуществляться строго в соответствии с принципами меритократии. Ресентимент возникает у тех, кто имеет основания считать себя обладателем достоинств, не уступающих достоинствам стоящих выше их в социальной иерархии. Если же оснований считать так нет, то нет и оснований, собственно, для ресентимента.

Правда, все это не означает, что такой порядок будет гораздо более стабильным, нежели общество с достаточно ярко выраженным ресентиментом. Построенное на строгом следовании меритократическим принципам общество без ресентимента может оказаться для очень значительной доли его членов слишком фрустрирующим именно потому, что оно отнимает у слишком многих его членов представление о том, что они заслуживают большего, пусть даже это представление основано на иллюзии. Понимание этого отражено в «Возвышении меритократии» Майкла Янга:

Что касается низших классов, то их положение в обществе также изменилось. Ныне каждый человек, каким бы бедным он ни был, знает, что ему предоставлены любые шансы. Людей испытывают на тесты вновь и вновь. Если в какой-то момент они оказываются не в форме, у них есть возможность продемонстрировать свои способности во второй, третий, четвертый разы. Но в случае получения общей оценки «тупица» (dunce) постоянно они уже не могут больше претендовать на что-либо. И их собственное представление о себе почти совпадает с истинным, и весьма нелестным образом. Разве могут они не признать, что, в отличие от прежних времен, статус их низок не потому, что им не был предоставлен шанс достичь большего, а потому, что они на самом деле низшие? Впервые в человеческой истории низшие не находят никаких оснований для самоуважения. Так современная психология пришла к своей тяжелейшей проблеме. Человек, утративший самоуважение, рискует утратить и жизнеспособность (особенно если этот человек оказывается хуже своих родителей и падает на низшие ступени социальной шкалы) и, соответственно, легко выпадает из ранга хорошего гражданина и хорошего исполнителя. У среднего человека был отнят его фиговый листок[324].

С этой точки зрения ресентимент следует рассматривать как стабилизирующий фактор современных обществ, поскольку он основывается на представлении о действительном равенстве преуспевших и не преуспевших, поддерживающем достоинство последних. «Я мог бы достичь большего, если бы не…». Поэтому представляются сомнительными рассуждения о деструктивной роли ресентимента в современных (да и не только) обществах, которым предаются как отечественные, так и зарубежные авторы. Как минимум, роль ресентимента в обществах, где преобладает «неравенство равных», далеко не столь однозначна.

Глава 8. Деструктивный социальный феномен или неустранимая норма современных обществ?

Правые и левые уже достаточно давно перекидывают друг другу обвинение в ресентименте, так что оно становится неотъемлемой частью соперничества в сфере политики и культуры. Например, в Венгрии, как отмечает Кисс Балац, на протяжении многих лет оба лагеря лелеяли ресентимент в двух областях, но каждый сосредоточился в основном на одной из них: политически правые концентрировались на культуре, а политически левые – на партийной политике. Правые пытались пробудить негодование граждан, апеллируя к обидам в сфере культуры, в то время как культурные левые делали то же самое, ссылаясь на политические недостатки правящих правых, что отражалось в неевропейском стремлении оккупировать культуру. Каждый уделял внимание и другой области. Культурные левые предвидели угнетение и ухудшение культуры из-за политического преобладания правых, тогда как правые коммуникаторы повторяли, что культурная гегемония политических левых и либералов может привести к их политическому преобладанию в долгосрочной перспективе[325].

Здесь, однако, возникает вопрос: когда левые и правые упрекают друг друга в ресентименте, имеют ли они в виду одно и то же? Не та ли же здесь ситуация, как, например, с печально известными жупелами тоталитаризма и фашизма? Последние давно стали такого рода ярлыками, которые политические мыслители и активисты правого и левого спектров с удовольствием применяют друг к другу, ввиду чего их смысл изрядно размылся. Тем не менее очевидно, что, когда правый обвиняет левого в фашизме и тоталитаризме, обычно имеются в виду коллективные