Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

призыва последовательно, в согласии с законами рынка реформировать социально-экономические и правовые отношения в духе их последовательной товаризации. Он перекликается со старым буржуазным дискурсом установления равенства по закону и отмены остатков дворянских привилегий. «Пора пересмотреть роль трех великих понятий: свободы, равенства и братства – в развитии прогрессивной повестки дня с точки зрения прекариата», – провозглашает Стэндинг[303]. (Вспомним по этому поводу, что братство – во многом ресентиментный концепт, восходящий к буржуазному требованию признания третьего сословия братом двух высших, на что дворяне, по крайней мере во Франции XVII века, смотрели с негодованием. Сегодня дворянина заменил сравнительно довольный своим положением «средний обыватель».) Разница заключается в том, что лозунг времен буржуазных революций подразумевал видение нового общественного устройства, а его новейшая интерпретация такового не подразумевает. Ее пафос на индивидуальном уровне сводится к возмущению тем, что в целом приемлемые социальные механизмы, социальные лифты перестали как следует работать, и нужно принять меры, дабы они заработали как прежде. Во многом это мечта о возврате воображаемого золотого века – но она является достоянием отнюдь не только «плохого» прекариата.

Наконец, весьма показателен тот смысл, который Стэндинг вкладывает в призыв к прекариату стать «классом для себя». «Прекариат, – пишет он, – больше всех страдает от кризиса идентичности. Он не должен бежать от мультикультурализма или легитимизации множественных идентичностей. Он должен сделать другое, гораздо более серьезное, что позволит ему заявить о своих интересах во всех структурах и институтах идентичности. Это не требование новой формы корпоративизма. Это призыв к прекариату стать классом “для себя”»[304]. Этот поразительный пассаж показывает, что прекариату вовсе не нужно радикально, революционно менять общество. Он фактически, согласно Стэндингу, просто должен утвердить свою «идентичность» среди других, стать признанным сословием, имеющим (потенциально) собственные привилегии. Утверждение, что это не приведет к новому корпоративизму, станет справедливым лишь тогда, когда и сам прекариат обретет скорей революционное, чем ресентиментное самосознание. Однако следует ради справедливости сказать, что, возможно, в начале движения к новому общественному строю у недовольных своим положением неизбежно будет больше ресентимента, чем революционности; рядовой гражданин, в конце концов, обычно не ставит перед собой масштабных задач и хочет всего лишь улучшения своего положения внутри старого порядка.

В сходных выражениях описывает положение прекариата и американский деятель левого толка Алекс Фоти. Работа прекариата – «ненадежная, небезопасная, оскорбительная, бесперспективная», причем таковой она выглядит в глазах самих прекариев. Так, например, в Китае молодые офисные работники насмешливо именуют себя diaosi, неудачниками на тупиковой работе[305]. В глазах работодателей она выглядит так же. Фоти приводит в пример одного из них, который заявил в 2011 году: «Мы нанимаем лучших из худших», – имея в виду работников фастфуда. «Действительно, – продолжает Фоти, – индустрия быстрого питания имеет традицию пренебрежительного отношения к своим работникам; руководители Yum! финансового холдинга, контролирующего KFC, Pizza Hut и Taco Bell, прокомментировали требования рабочих о лучшей компенсации: “Прежде чем они будут ходить, они должны научиться ползать”»[306]. Идентичность прекариев основана преимущественно на исключении из социального статуса[307]. Они «аутсайдеры рынка труда»[308]. Прекарии – это «современный эквивалент плебеев и пролетариев», класс, в принадлежности к которому трудно признаться, потому что она означает «жизнь в позоре»[309].

Описывая, каким образом прекарии попадают в свое положение и осознают его, Фоти начинает с того, что «прогресс, основанный на навыках, и меритократия» оказываются беспочвенными мифами современного капитализма, а хорошее образование не избавляет от перспективы попадания в прекарии. «“Утечка мозгов” молодежи с высшим образованием как в Южной, так и в Северной Европе, Северной Америке и Австралии – это история о несбывшихся амбициях… Капитализм не вознаграждает самых умных. Именно те, у кого есть связи, богатство или известность (финансисты, рантье, поп-звезды, профессиональные спортсмены, корпоративные юристы и т. д.), получают рост доходов за счет всех остальных»[310]. Однако все это становится очевидным для прекариев не сразу. Вначале многие из них склонны верить в то, что их неустойчивое положение преходяще, а их рабочие места не нестабильные, а «гибкие, временные»[311]. Если рассматривать ресентимент как установку называть вещи не своими именами и выдавать нужду за добродетель, то здесь мы видим в своем роде его симуляцию, которая предупреждает переоценку ценностей «снизу». Что на самом деле является нестабильной занятостью, называется занятостью гибкой, временной, то есть предшествующей вознаграждению в будущем – и, следовательно, являющейся его необходимым условием. Иными словами, вместо переоценки ценностей предлагается переоценка ситуации, которая призвана примирить недовольных с миром, ничего в нем не меняя даже на ценностном уровне. Так или иначе, эта пропаганда действовала, и, хотя прекарии не гордились своей нередко унизительной и низкооплачиваемой работой, они продолжали мечтать о профессиональном успехе. «В основном они заботились о себе и не видели ничего плохого в том, чтобы ударить коллегу ножом в спину или продать себя по более низкой цене, чем их коллеги (даже друзья). Сначала прекарии думали, что они гибкие работники цифрового будущего и находятся на пути к тому, чтобы стать влиятельными менеджерами или богатыми предпринимателями»[312]. Конечно, когда выяснилось, что у поколения Z «нет будущего в безнадежном мире», такие установки вряд ли могли породить что-то, кроме «антисистемного гнева», «уличной ярости»[313] – и ресентимента.

В связи с этим возникает вопрос: сколь долго будут сохраняться предпосылки ресентимента в среде прекариата?

Прекарность как основа ресентимента подразумевает стремление сравнивать свое положение с положением людей, формально близких по образованию и даже происхождению, но резко отличающихся по реальным возможностям.

Именно потому, что современным прекариям есть с кем себя сравнивать, имеются основания полагать, что они могли бы достичь того же уровня процветания, потому что они не менее достойны, не менее образованны и квалифицированны (или имеют основание так думать), они культивируют в себе тот комплекс чувств, то самое феноменологическое единство переживания, самооценки и действия, которое образует ресентимент. Если они принимают, вслед за частью бизнес-сообщества, интерпретацию своей занятости не как неустойчивой, а как «гибкой», «временной», то это потому, что они верят, что их прекарное положение скоро закончится и они поднимутся вверх по социальной лестнице. Если они не склонны проявлять сочувствие к своим собратьям по несчастью и, более того, готовы их подсидеть и воткнуть нож в спину ради карьерных успехов, то это потому, что у них есть основания думать, что лично они не принадлежат к какому-то там прекариату навечно и потому нет нужды связывать себя с другими прекариями узами солидарности. Если, потерпев неоднократный провал в попытках изменить свое личное