Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

основателям в лице Ницше и Шелера. Характерной чертой этой концепции был упор на психологизм, склонность к деполитизации социальных вопросов. Если же осуществлялась политизация, то, как мы показали выше, в антидемократическом духе с отсылкой к мифическому «здоровому» псевдоаристократическому этосу успешных людей. И в настоящее время обвинение в ресентименте является излюбленным приемом правых, особенно когда они ставят себе целью «разоблачить» левых. Современные правые обычно отсылают к психологическим аспектам концепции ресентимента Ницше, критически разбирая леволиберальные риторики виктимности и разделяя в своем специфическом стиле ресентимент на полезный и нетерпимый. Таков, к примеру, Роджер Скрутон, который считает, что «ресентимент – это, конечно, не очень хорошее чувство как для того, к кому его испытывают, так и для того, кого оно охватило. Однако задача общества как раз и состоит в том, чтобы не допустить возникновения ресентимента: жить согласно принципу взаимопомощи и братства, но не так, чтобы быть одинаковыми и безобидно посредственными, а так, чтобы достигать своих небольших успехов, сотрудничая с другими. Живя таким образом, мы канализируем и сводим на нет ресентимент. Для этого служат такие каналы, как обычай, дар, гостеприимство, общая вера, покаяние, прощение и общее право, каждый из которых моментально прекращает действовать, как только тоталитаристы приходят к власти. Для политического тела ресентимент – это как боль для живого тела: плохо ее испытывать, но хорошо иметь возможность ее ощущать. Ведь без такой способности мы не выживем. Поэтому у нас не должен вызывать раздражения тот факт, что мы раздражаемся. Нужно принять его в качестве особенности человеческого состояния и управлять этим чувством наряду с остальными радостями и горестями. Однако ресентимент может стать определяющей эмоцией и общественной идеей и в результате высвободиться из тех уз, которые обычно его сдерживают. Это случается, когда ресентимент теряет свой специфический объект и переключается на общество в целом. Такая ситуация, как мне кажется, всегда имеет место, когда левые движения берут верх. Ресентимент перестает быть реакцией на чей-то незаслуженный успех и вместо этого становится экзистенциальной позицией человека, преданного миром»[335]. Иными словами, сам по себе ресентимент полезен как признак проблем, но вредны попытки сделать его влиятельной идейной и политической силой, которые как раз и позволяют ощущать социальную боль именно как социальную боль, а не совокупность индивидуальных переживаний, каждому из которых можно найти индивидуальное же объяснение и на этом основании пренебречь. Страдайте и возмущайтесь сколько угодно, только не пытайтесь осмыслить свое страдание и, упаси боже, строить на этом какие-то завиральные теории, чреватые тоталитаризмом. Хватит с вас существующих верований, традиций и законов («устоявшейся культуры семьи, предпринимательства, Бога и флага»[336]), остальное – вредный ресентимент.

Однако, как мы могли убедиться выше, со временем левые также взяли на вооружение концепцию ресентимента. Они начали находить у оппонентов почти все то же самое, в чем правые их обвиняют, – неискренность и риторику виктимности. Левые ухватились за другой конец этого изначально правого идейного орудия, указывая на то, что комплекс чувств и практик, характерный для многих правых, приводит к реальному бессилию, да и вообще не призывает к действиям. Следовательно, именно он и заслуживает названия ресентимента. Связана ли эта теоретическая практика левых с вхождением их в истеблишмент, в связи с чем они усваивают изначально правый деполитизирующий взгляд на социальную реальность? Или она связана с практикой самих правых, которые себя и свой электорат описывают также в категориях виктимности? Или же мы видим обычное для ситуации возникновения ресентимента явление, когда сближающиеся социальные группы испытывают ресентимент по отношению друг к другу ввиду того, что у них остаются еще реальные или мнимые преимущества перед объектом сравнения, как это было, например, во Франции Старого порядка между дворянами и буржуа? Сейчас такого рода коллизии повторяются в значительно большем масштабе, когда нисходящие «средние классы» Европы и США обнаруживают, что они не имеют былых привилегий (или они уже дают не так много) перед мигрантами, цветными, женщинами и проч., в то время как в пользу ранее дискриминированных проводится компенсирующая политика. А ранее дискриминированные относят свое неудовлетворительное положение на счет все еще остающегося «структурного расизма», сексизма и иных явлений, к которым апеллируют разного толка интерсекционалисты. В любом случае обличение ресентимента становится обоюдоострым оружием, причем обе стороны могут найти обоснование у классиков.

Как бы ни различались подходы правых и левых, константой остается обличение ресентиментного индивида или социальной группы в некоем самообмане, в выдаче нужды за добродетель, вообще некоторой неполноценности, искаженности восприятия.

Ресентимент описывается в уничижительных для его субъекта терминах. Он в первую очередь ассоциируется с ненавистью, направленной на определенный образ жизни или людей, которые идентифицируют себя через эту определенную систему ценностей; с чувствами самообесценивания, неполноценности, из которых как защитная реакция вырастает убеждение в своем собственном превосходстве. Речь идет о защитном обесценивании желаний, целей и ценностей, о компенсирующем изменении систем ценностей[337].

Ресентимент определяют как специфическую смесь эмоций или синдром, состоящий из эмоций ненависти, жертвенности и мстительности. Он, соответственно, едва ли не автоматически оправдывает гнев, ненависть и месть, включая насильственные действия, направленные против предполагаемого врага. Будучи основанием для катарсиса, когда совершаются насильственные действия, ресентимент способствует увлечению «даже самыми ужасными видами насилия – например, линчеванием, терроризмом, терроризмом смертников и обезглавливанием»[338].

О ресентименте говорят как о едва ли не системообразующем основании таких феноменов, как фундаментализм, фанатизм, экстремизм, терроризм[339]. В частности, исламский терроризм описывают как частичное перенаправление обусловленной ресентиментом ненависти и ее обращение теперь уже вовне, на тех, кто стал предметом презрения и осуждения. Одержимые ресентиментом террористы вырабатывают стратегию совладания с ресентиментом путем разрядки его вовне «без риска прямой конфронтации с более сильным и доминирующим Другим». Согласно этой логике, в целом исламская культура пытается справиться с присущим ей ресентиментом «мирным путем» переоценки ценностей – принижая значимость ценностей и вещей, которые являются завуалированными объектами желаний и в то же время инструментом господства чужой культуры, – богатства, мирской власти, индивидуальной свободы, гедонистического счастья, а также усиливая значимость противостоящих им ценностей – аскетизма, загробной жизни, общинной иерархии, традиций и добродетелей. Переоценка позволяет смириться с отсутствием конкретных ценностей. Терроризм в этом контексте предстает как другой, деструктивный способ справиться с ресентиментом[340].

Примерно такой же подход обнаруживается и при попытке описывать экстремистов-террористов другого толка, принадлежащих к западной культуре. «Экстремистский преступник, – пишет Софи Калдор, – как человек ресентимента испытывает “подавленную месть” из-за того, что он считает снижением своего благородного статуса, вызванным кончиной западной цивилизации. Не желая смириться с бессилием, экстремист направляет свою