Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

пронизанное репрессивными практиками, подавляющими волю человека и его способность к самореализации. Со времен 1960-х они убедили множество западных интеллектуалов в том, что западное общество пронизано скрытым фашизмом.

Иными словами, если следовать принципу «сказал “а”, скажи и “б”», придется признать, что «бульон» идей и практик, в котором зародился когда-то фашизм, все еще «кипит», а «фашистский момент» никуда не исчез и, похоже, исчезнуть не может. Более того, «фашистский момент» можно одновременно описывать и как норму, и как отклонение от нее, характеризуя как зло или как нечто терпимое в зависимости от нужд хозяина дискурса.

Аналогичным образом обстоит дело и с популизмом. Частота употребления этого термина и применение его к самым различным феноменам указывают на то, что он стал означать лишь всякое отклонение вообще. Популизм превратился в феномен, о котором определенно можно сказать лишь то, что он является отклонением не только от либеральной демократии, но и от прочих проявлений миропорядка, который с нею ассоциируется. С точки зрения обществоведческого мейнстрима «отклоняющиеся» общества и явления критикуются в рамках дихотомии патологии и нормы. Варьируют лишь ключевые бинарные оппозиции: «разум – волюнтаризм», «государство – рынок», «демократия – тоталитаризм», «варварство – цивилизация», «конкуренция – монополия», «свобода – рабство», «друг – враг», «открытое общество – закрытое общество»[371], «естественное государство – открытый доступ»[372], «инклюзивные институты – эксклюзивные институты»[373], «современность – архаика», «универсальное – локальное» и т. д. «Пустое» понятие популизма тут оказывается на своем месте: оно начинает играть роль объединяющей понятийной «крыши» для разного рода беспокоящих феноменов, которые представителям мейнстрима соблазнительно все скопом отнести к критикуемым полюсам указанных бинарных оппозиций[374].

К подобным «пустым» понятиям относится и «ресентимент». Один из примеров дискурса, включающего в один ряд популизм и фашизм, исходит из того, что все они суть тотальное отклонение от цивилизованной нормативности – от «нормальной» эмоциональности, приличного образования, идеалов просвещения либеральной демократии и т. д. «Примитивные и дикие злые импульсы», пронизывающие эти явления, «выносят на поверхность то, что Фридрих Ницше называл “ressentiment”» – «целое трепетное царство подземной мести, неисчерпаемой и ненасытной в своих порывах». Пример популистского ресентимента – Дональд Трамп, «кричащий плутократ, мучимый своим низким статусом среди образованных либералов Манхэттена, вечный аутсайдер, стремящийся отомстить снобистским кружкам авторитетной элиты, который так явно испытывает аллергию на любое пренебрежительное отношение к его публичной персоне»[375]. Но Трамп не один, поскольку «он представляет собой американскую версию тенденций и событий, более широко происходящих в западных демократиях. Для каждого Трампа Европа может предложить доморощенный эквивалент, выброшенный из подобных резервуаров кипящего гнева. Как и в Америке, мы видим отход от идеала Просвещения, основанного на верховенстве закона и равных индивидуальных правах, проецируемый на полотно транснациональной Европы. Вместо этого мы видим скрытое отступление в традиционные границы нации и национального государства. Мы видим аналогичные признаки того, что партии и политики стремятся делегитимировать преобладающие демократические механизмы на европейском уровне и в отдельных государствах-членах. Они занимаются унижением идеи представительной демократии, парламентов, судов, средств массовой информации. <…> Происходит возврат к национализму и национальным границам, к мечтам о национальном суверенитете. Это защита национальной идентичности от угрозы исламизации. Старые репертуары, помогающие людям определить – коллективно и узко – “кто они есть”, были возрождены, угрожая возвращением этноцентризма и нативизма. Воздух наполнен эхом столетней давности. Обычно их считают голосом популизма. Мы также можем рассматривать их как множество признаков подъема фашизма»[376].

Политические силы, мировоззрение, настроения, социальные типы и т. д., которые описываются сегодня с употреблением этого термина, предстают как отклонения от нормы, в первую очередь психической. Как замечает Жан Риу, теоретики ресентимента были склонны видеть в основе политического инакомыслия и художественного протеста «не законные интеллектуальные позиции, а эмоциональный крик о помощи… С точки зрения его критиков, он представляет собой пределы критики, точнее, точку ее спуска в преддискурсивную, эмоциональную область, которой нет места в рациональном дискурсе». Поскольку ресентимент слишком близок к «невербальному, неинтеллектуализированному, реактивному крику зависти, он “отвергается в этой перспективе как коллективный призыв к равенству там, где это равенство не заслужено”»[377]. Те, кто считается носителем знака Ressentiment, (а priori) не заслуживают интеллектуально «справедливого» обращения, на которое они претендуют[378]. Более того, они нередко подвергаются высмеиванию, основанием для которого служит формальная принадлежность к какой-либо субкультуре – стареющему поколению 1968 года, «средневековым защитникам окружающей среды», «феминисткам», подросткам-антиглобалистам. «Принадлежность к субкультуре отвергается либо как характеристика юношеского бунта, то есть переходного этапа, либо как ностальгическая тоска по битвам, которые уже давно велись и были проиграны»[379]. В итоге могут отвергаться как порожденные ресентиментом групп с корыстными интересами и протесты «против уничтожения того, что многие считали бы двумя основными столпами функционирующего гражданского общества, а именно здравоохранения и образования». В конечном счете «обвинение в ресентименте нередко является призывом к сговору в подавлении нежелательных идентичностей, сообществ, интересов или требований»[380].

Даже если носители ресентимента не исключаются из рационального обсуждения беспокоящих их и общество проблем, утверждается, что для полноценного возвращения в поле рациональной политики, где люди осознают свои подлинные интересы и цели, им требуется преодолеть свой ресентимент. Потому что когда кто-то одержим ресентиментом, он может представлять опасность и проблему, но с ним нельзя разговаривать всерьез. Ресентимент нередко представляется как явление, не обусловленное объективными причинами и потому вызывающее недоумение и замешательство. Это замечательно отражается, например, в высказывании Юваля Ноя Харари о том, что с начала человеческой истории человек еще никогда не жил лучше, чем сейчас, и потому совершенно непонятно, откуда появились популизм и ресентимент[381].

Само по себе понятие ресентимента, поскольку оно подразумевает зазор между формальной нормой и реальностью, соответствует нынешней ситуации кризиса нормативности. При желании большой период в жизни общества может быть полностью описан в категориях ресентимента как тотального отклонения от нормы, являющегося результатом травмы. Так, Дмитрий Козлов пишет:

«Родовая травма», связанная с возникновением молодого российского государства, очень хорошо описывается с помощью концепции ресентимента. Это проявляется в распространенности таких обозначений и определений, как описание общества с помощью образа социума, разделенного на «народ» и «олигархов», на «мы» и «они». В результате формируется дискурс тотальной социальной несправедливости, влияющий на различные прочтения и концептуализации современного российского развития, например, с точки зрения государства, отчужденного от народа. Можно говорить, например, о «гражданском ресентименте», когда речь идет о критике современного развития России с точки зрения монополизации государства бюрократией или группой приближенных к власти бизнесменов. Другой пример связан с ярко выраженной ситуацией враждебности