Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

и ксенофобии по отношению к Иному, Другому – речь может идти и о мигрантах («понаехали тут»), и о международных конфликтах (пресловутые мифологизированные и демонизированные американцы). Ситуация ресентимента позволяет всегда найти виновного в собственных бедах. И еще одна ситуация связана со спецификой структурирования российской политики с точки зрения взаимодействия власти и оппозиции. Оппозиция всегда находится в невыигрышном положении объекта постоянной критики («пятая колонна»). Отметим, что сами эти политические «реинкарнации» ресентимента взаимообратимы и могут рассматриваться как части одного типа политической культуры или набора определенных установок на восприятие и интерпретацию политических процессов. Они вполне могут перетекать друг в друга и взаимодействовать[382].

Поэтому неудивительно, что понятие ресентимента становится актуальным в период кризиса политологического мейнстрима. Оно с равным успехом применяется как сторонниками становящейся все более расплывчатой либерально-демократическо-капиталистической нормативности современного социального порядка, так и их левыми и правыми оппонентами. И с этим связан его возрастающий если не эвристический, то публицистический потенциал.

Ключевой в концепции ресентимента является проблема субъекта. «А судьи кто?» Где та социальная позиция, с которой все остальные изобличаются в ресентименте? Но вопрос о субъекте – это все тот же вопрос о норме. Показательно, что Ницше и Шелер не обходят этот вопрос, но их ответ представляет собой мистификацию: искомым субъектом (компаратором) становится мифологизированный аристократ, выступающий от имени естественного порядка вещей, природы, жизни и т. д. Собственно, с этим и связано наличие поразительного слепого пятна в логике Ницше и Шелера, на которое мы указывали выше: едва ли не демонстративного игнорирования пронизанной ресентиментом природы отношений, царящих внутри реальной аристократии, и замены ее аристократией выдуманной. Этот выдуманный субъект находится вне модернового социального порядка, обретается в царстве идей. Его положение – положение «нормы», которая никогда полностью не воплощается в реальности, но требуется реальным индивидам модернового общества для сравнения с ней. Выдуманный аристократ является недосягаемым объектом для такого сравнения, ускользающим «компаратором». В то же время его образ рисуется как достаточно прочно связанный с подлинной реальностью, поскольку апеллирует к естественности, природе и жизни – тогда как модерновая реальность представляется порождением отклонения от истинной природы вещей, плодом некоей психической, социальной, едва ли не органической болезни.

В дальнейшей эволюции представлений о ресентименте этот субъект конструируется в зависимости от потребностей разоблачителя ресентимента. Но конструируется он уже не так откровенно и прямо, как это было у основоположников концепции, а косвенно – как нечто само собой разумеющееся, как часть существующего нормативного порядка, являющегося результатом консенсуса здесь и сейчас. Одним из показательных вариантов своего рода переходного звена от нишцевско-шелеровского аристократа к современному comparator'у можно считать образ элитария, нарисованный Вильфредо Парето. Действительно, теория элит Парето является примером мышления, разворачивающегося в той же парадигме, что и обнаруживающий ресентимент взгляд Ницше и Шелера. Это взгляд на модерновое общество с точки зрения уже показавшей свою текучесть образцовой нормативности. Тут тоже присутствует образ обобщенной «аристократии» или «элиты», превосходящей массу по ряду параметров. Паретовские элиты, как и ницшевская аристократия, в меньшей степени подвержены чувству, чем массы; они отчетливо осознают свои интересы; до тех пор, пока они жизнеспособны, они не утрачивают воли к власти и способности применять насилие. Парето, как Ницше и Шелер, яростно разоблачает гуманизм и прочие, с его точки зрения, лицемерные и лживые идеологии, которые он фактически рассматривает как плоды ресентиментной тактики выдачи нужды за добродетель, а именно – бессилия за высокую мораль: «Обличительный пафос Парето направлен против “сантиментальных” идеологий, при помощи которых народу демагогически доказывали, что сила должна быть заменена убеждением, способностью к компромиссам, гибкостью и т. п. Лозунги демократии и гуманизма являются для Парето наиболее ненавистными. Гуманизм, по мнению Парето, равен бессилию и проповедуется тогда, когда выявляется неспособность к действию, к управлению, к удержанию власти. Гуманизм равен самоубийству. Демократия, которая “в наше время становится политической системой всех цивилизованных народов”, является в действительности “наиболее пустым” из всех возможных не поддающихся определению пустых понятий, “даже более пустым, чем религия”»[383]. История – кладбище аристократий, потому что выродившиеся элиты сменяются «контрэлитами». Но что такое контрэлиты? Это, в описании самого же Парето, социальные группы, ввиду своего положения пронизанные ресентиментом. Они состоят из людей, обладающих всеми качествами правящих элит, но не обладающих их статусом и не могущих его приобрести легальным путем ввиду остановки социальных лифтов. Поэтому контрэлиты захватывают власть, а затем становятся на путь вырождения, как и их предшественники[384]. И это главное, остальное – шелуха. Характерно и неприятие неуместного морализма в политике, отталкивающееся от циничного представления о ней как только о борьбе за власть и ресурсы: «Есть даже личности, которые верят, что являются носителями честности, морали и общественного блага, в то время как в действительности их деятельность является не чем иным, как клоакой для интриг тех людей, которые находятся возле “делания денег”»[385].

Вымышленная аристократия Ницше и Шелера, как мы показали выше, имеет не очень много общего с реальной. Такова же искусственность конструируемых Парето образцов нормативности в виде элит, что, в частности, отмечает Елена Осипова, говоря, что «примеры, приводимые итальянским социологом, являются скорее иллюстрациями, чем доказательствами. Любой из них может быть интерпретирован совершенно иначе»[386]. Иными словами, в обоих случаях мы имеем дело не с описанием реальности, а скорее с особого рода настроением, предрасположенностью обнаруживать в ней если не ресентимент, то весьма сходный образ чувств, мышления, восприятия мира. В конечном счете мы обнаруживаем здесь образ мысли, последовательно отталкивающийся от любой наличной, реально существующей нормативности в пользу нормативности мифической, приписываемой искусственно сконструированному социальному субъекту. Но при всей преемственности (или параллелизме) теории Парето с построениями Ницше и Шелера его образец нормативности хотя и восходит к ницшевско-шелеровскому аристократу, но является гораздо более текучим. Парето уже не так открыто апеллирует к конкретному классу (аристократии); в качестве образца рассматриваются вообще «элиты» во всем разнообразии «львов» и «лис», «рантье» и «спекулянтов» и т. д. «Элиты» же являются лучшими не в целом, «по природе», а лишь по совокупности способностей к удержанию власти. Это означает, что другие социальные группы, обладая иными способностями, могут считать их не менее, а то и более социально значимыми и получают основание полагать себя, а не элиты образцом нормативности. Таким образом, абсолютная нормативность уступает место относительной: поливариантность нормативности, пока касающаяся только элит, предшествует многообразию нормативных образцов современных обществ.

Есть основания рассматривать такое многообразие как норму для либерально-демократического, капиталистического общества, в котором данный субъект не имеет (по крайней мере на уровне идеологии) четкой классовой привязки. Это «человек»