Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

позиционирующих себя в качестве «господ», с тем чтобы выставить «лакея» существом неполноценным, непригодным, вызывающим презрение и насмешки окружающих. И все это, учитывая, что высмеиваемый претендует на равное достоинство, если не родственную связь. Однако за своего его не признают; все так и остается на уровне намеков и сплетен. Федор Карамазов приближает Смердякова к себе только в качестве лакея и повара. Не становится он своим и для братьев. Так, Иван Карамазов, по-видимому более всех имеющий влияние на Смердякова, говорит о нем: «…уважать меня вздумал; это лакей и хам. Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит»[404]. С точки зрения Смердякова, «…они про меня отнеслись, что я вонючий лакей. Они меня считают, что бунтовать могу; это они ошибаются-с. Была бы в кармане моем такая сумма, и меня бы здесь давно не было. Дмитрий Федорович хуже всякого лакея и поведением, и умом, и нищетой своею-с, и ничего-то он не умеет делать, а, напротив, от всех почтен. Я, положим, только бульонщик, но я при счастье могу в Москве кафе-ресторан открыть на Петровке. Потому что я готовлю специально, а ни один из них в Москве, кроме иностранцев, не может подать специально. Дмитрий Федорович голоштанник-с, а вызови он на дуэль самого первейшего графского сына, и тот с ним пойдет-с, а чем он лучше меня-с? Потому что он не в пример меня глупее. Сколько денег просвистал без всякого употребления-с»[405].

После анализа манипуляций, которые Достоевский и все прочие, принимающие во внимание исключительно антипатриотический пассаж Смердякова, проделывают с этим персонажем, остается послевкусие несправедливости, ханжеского лицемерия и двойных стандартов. Тем не менее Достоевский проницательно ухватил нерв того, что позже назовут ресентиментом: это бунт против барина и того, что с этим барином ассоциируется, против всего, что себе барин монопольно присвоил. И если барин безраздельно присвоил себе право, в соответствии с Ницше, одно по своему вкусу считать добром, а другое злом, а также наложил свою длань на всяческие высокие ценности, такие как «Россия» или «патриотизм», – что ж, значит, «я всю Россию ненавижу». Только так и может выразить Смердяков свое неприятие мира, в котором игра всегда идет в одни ворота, обозначить смысл своего бунта – бунта саморазрушительного, который, быть может, заставит барина если не усовеститься, то в дальнейшем не доводить дело до крайности.

И тем не менее Смердяков не укладывается в прокрустово ложе концепции ресентимента. Какой бы антилиберальный социальный заказ ни хотел исполнить великий русский писатель, выводя образ Смердякова, у него получилось нечто другое. Смердяков отвратителен, он потенциальный предатель и изменник? Может быть. Но он же и «Валаамова ослица» (именно так называет Смердякова Федор Карамазов), которая побуждает пророка и писателя сказать не то, что хотят от него сильные мира сего, но то, чего хочет Бог, – правду.

А правда заключается в том, что из Смердякова не вышло карикатурного мелкотравчатого «либерала», который ругает все русское и преклоняется перед заграницей. Не получилось плоского уродца, каким сквозь «аристократическое» пенсне обличения чужого ресентимента хотел бы видеть своего противника барин. Смердяков на самом деле не преклоняется перед заграницей: «Если вы желаете знать, то по разврату и тамошние, и наши все похожи. Все шельмы-с, но с тем, что тамошний в лакированных сапогах ходит, а наш подлец в своей нищете смердит и ничего в этом дурного не находит»[406]. Он не корыстен (что приписывают людям ресентимента, имеющим второе дно корыстного умысла); Смердяков отдает Ивану украденные у отца деньги: «Не надо мне их вовсе-с, – дрожащим голосом проговорил Смердяков, махнув рукой. – Была такая прежняя мысль-с, что с такими деньгами жизнь начну, в Москве али пуще того за границей, такая мечта была-с, а пуще все потому, что “все позволено”»[407]. Хотя сам Смердяков и утверждает, что на бунт неспособен[408], его бескорыстное убийство отца и самоубийство являются несомненным бунтом – и притом отнюдь не только в области морали. Он втайне стремится к вере: отрицает перед Иваном, что «уверовал», однако единственная книга, которая лежит у него на столе, – «Святого отца нашего Исаака Сирина слова». В финале фигура Смердякова обретает трагическую глубину, перед которой Иван Карамазов – «прежний смелый человек-с», раздавленный осознанием того, что он невольно явился вдохновителем отцеубийства, – выглядит бледно.

Взгляд, обнаруживающий ресентимент, исходит из наличия нормативного образца социально успешного и психически здорового человека. В классической концепции ресентимента в качестве такового выступает идеализированный аристократ. Сегодня, когда заходит речь о ресентименте, такой образец, претендующий на общезначимость, выделить гораздо трудней, но все равно подразумевается, что он должен быть. Разоблачение Смердякова выглядело бы более убедительным, если бы его окружали «нормальные», «здоровые» люди вроде пышущих душевным, физическим и нравственным здоровьем, уверенных в себе «белокурых бестий». Вот только в романе Достоевского таких найти трудно. Все сколь-нибудь заметные герои либо отмечены печатью какой-то порочности или ущербности, либо откровенно жалкие, смешные, ресентиментные персонажи или «широкие натуры» вроде Дмитрия Карамазова, которые вроде бы как и симпатичны самому Достоевскому, но с оговоркой «широк русский человек, я бы сузил». Если и есть в произведении Достоевского герои, похожие на «нормальных людей», то они выглядят таковыми лишь относительно. А самые близкие Смердякову отец и братья удостаиваются емкой сентенции – «сумасшедший он человек со всеми своими детьми-с»[409].

Яков Кротов пишет по этому поводу, что общество, которое окружало Смердякова, было «таким, что оно привело к революции. <…> В результате революции социум перевернулся. До революции судьи, губернаторы, министры бывали умные и глупые, честные и продажные, но озлобленных – не было. Стали. Революция и есть суд смердяковых над обычными людьми, правление озлобленных»[410]. Но и не дожидаясь революции, все эти баре, братья и отец Смердякова, эти «обычные люди», которые с точки зрения концепции ресентимента должны остаться безнаказанными, таковыми не остаются. Жизнь многих из этих «обычных людей», которые эдак походя создавали моральный ад ближнему в лице Смердякова, если не откровенно идет под откос, то не выглядит и счастливой. Кто с ума сходит, кто стреляется, кто садится в тюрьму. И это – последнее слово Достоевского по поводу Смердякова и его окружения.

Достоевский лишь на первый взгляд описал антигероя Смердякова с присущей концепции ресентимента аристократической, барской точки зрения. Точнее, таким образом, каким бы с барской точки зрения выглядели неугодная барину мировоззренческая позиция и тот человеческий тип, которому бы барин непременно поручил эту позицию изложить с целью ее окончательной дискредитации. Но по ходу изложения оказалось, что барин и