Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

Нас интересовало не только то, чем концепция ресентимента и сам ресентимент являются, по мнению Ницше и Шелера. Предмет нашего интереса – сама специфика взгляда, обнаруживающего ресентимент там, где другой взгляд, быть может, обнаружил бы нечто другое – например, праведное негодование, объяснимое желание отомстить, объективно обусловленное бессилие и т. д., но не специфический феномен ресентимента во всей его сложности. Поэтому в данном исследовании наибольшее внимание уделено тому аспекту классической концепции ресентимента, с которым проявляется прямая преемственность взгляда (правого или левого), обнаруживающего ресентимент в настоящее время. Именно поэтому делается акцент на ницшевско-шелеровской фигуре аристократа как вымышленного нормативного образца, с точки зрения которого некоторые другие социальные позиции рассматриваются как позиции носителей ресентимента.

Главная специфика мышления, обнаруживающего ресентимент, заключается, с нашей точки зрения, в следующем. Генетически это мышление является принадлежностью привилегированных, господствующих социальных групп. Их уязвленные представители могут постоянно испытывать недовольство, зависть, ревность, гнев, возмущение, желание отомстить, чувство бессилия и прочий букет эмоций людей, настоятельно желающих, но не способных изменить свое положение, а если и изменяющих его, то зачастую чудесным образом, случайно. Причинами могут являться отсутствие способностей, лень и другие пороки, которые они маскируют рассуждениями о сословной чести, делающей неприемлемым ряд занятий (и сопутствующих им усилий, конечно), которые помогли бы им поправить по крайней мере имущественное положение. Чувства этих представителей привилегированных классов, их оценки окружающей действительности, замечания по поводу нравов, царящих в их социальной среде, могут быть сколь угодно едкими, проницательными и остроумными. Но из них никогда не вытекает серьезного намерения изменить порядок вещей, который в целом кажется им если не приемлемым, то естественным. Поэтому концепция ресентимента, проистекающая из такого мировосприятия, «объясняет» народные массовые восстания с помощью редукционистской психологии, ссылаясь на разрушительную зависть неимущих к имущим, а поведение их вождей – личным недовольством.

Тем более удивительным, непостижимым и оскорбительным для этого мышления является не менее непреложный факт, что кто-то, испытывающий вроде бы такие же чувства и разделяющий такие же мысли, вдруг заходит дальше привычного брюзжания и начинает заниматься (о ужас!) переоценкой ценностей. Главная проблема изначального квазиаристократического дискурса, обнаруживающего ресентимент, начинается тогда, когда он от снисходительно-брезгливого, терпимого отношения к ресентименту как пассивной защите человеческого достоинства переходит к гневному обличению ресентимента как практического действия. Дискурс этот не замечает, как впадает в противоречие с самим собой, когда бессильный носитель ресентимента вдруг заменяется сильным и агрессивным. Еще больше носителей этого дискурса возмущает то, что с течением времени переоценка ценностей лишает их морального авторитета. Ужасно и то, что переоценка ценностей рано или поздно приводит к созданию философий и теорий, призывающих к слому старого порядка, к изменению мира, к революции. Последние не делаются в белых перчатках и не совершаются ангелами – это очевидно, и на это постоянно указывает обладатель мышления, ищущего ресентимент. Но единственное, чего ему удается добиться, – это то, что взгляд желающих изменить мир становится несколько более трезвым под воздействием контрреволюционной критики. Потому что взгляд, обнаруживающий ресентимент у революционеров, подобен унтер-офицерской вдове, которая высекла сама себя. Ведь суть претензий критиков ресентимента заключается в следующем: на практике революционеры непоследовательны именно потому, что многие из них внутри все еще остались теми самыми своекорыстными, притворяющимися людьми Старого порядка, которыми являются сами обличители ресентимента.

Словом, критика ресентимента, как мы неоднократно отмечали, – это исходно «правый» в традиционном понимании дискурс, и таковым он остается в очень значительной мере до сих пор. Тем не менее реалии модерновых обществ обусловливают сходство базовых констант бытия их обитателей с бытием реального класса аристократов прошлого: в обоих случаях это бытие в обществе, где господствует принцип «неравенства равных».

В этих условиях дискурс о ресентименте может быть прочитан и прочитывается как рассказ об объективно не существующем господствующем классе, к которому большинство общества хотело бы себя причислять, но либо уже не может, либо не уверено в том, что может. Перефразируя Хадас Вайс, оно начинает подозревать, что «мы никогда не были господствующим классом», но все еще хочет им быть или хотя бы казаться таковым в собственных глазах.

Так появляется почва для, условно говоря, «левого» или леволиберального дискурса о ресентименте. Этот дискурс, вслед за Фредриком Джеймисоном, прежде всего замечает, что «правая» теория ressentiment, «где бы она ни появлялась, всегда сама будет порождением и выражением ressentiment»[414]. Поэтому ресентиментные чувства он начинает с легкостью обнаруживать у представителей (относительно) привилегированных социальных групп, которые в процветающих модерновых обществах оказываются довольно многочисленными. Для него не оказывается сюрпризом, что «современные носители ressentiment – это не совсем группы без власти… <…> Ресентимент не может быть просто оружием фактически бессильных, а скорее должен рассматриваться как оружие тех, кто защищает свои (даже если иногда только относительные) привилегии»[415].

Сегодня, как и вчера и позавчера, упрек в ресентименте остается упреком в сокрытии постыдного, в не мотивированном объективными причинами недовольстве, необоснованных претензиях. Когда людей уличают в ресентименте, это нередко значит, что с ними не хотят обсуждать их проблемы всерьез. Поэтому левые говорят о ресентименте тех, кто не желает вникать в действительные источники социальных проблем, а правые уличают в ресентименте якобы только завидующих и злобствующих, вместо того чтобы решать проблемы. С обеих сторон звучат упреки в зависти, безволии и самообмане. Но в итоге это значит лишь то, что ресентимент одновременно – и норма, и признак перманентного кризиса нормативноценностной сферы современных обществ.

Завершая это небольшое исследование, мы вынуждены признать, что в конечном счете наличие ресентимента как объективно существующего феномена, привязанного к конкретной социальной группе, представляется труднодоказуемым. По крайней мере, констатация такого ресентимента, чтобы выглядеть убедительной, должна обставляться рядом оговорок. Как мы выяснили, сходный по содержанию комплекс чувств и рационализирующих их этических, религиозных, идеологических построений признается ресентиментом лишь в той мере, в которой оценивающий его претендует на позицию comparator’a. Последняя же подразумевает отождествление обличителя с неким нормативным образцом, в сравнении с которым все прочие социальные позиции выглядят пронизанными ресентиментом. Но кто этот образец? Ницшевско-шелеровский аристократ? WASP? «Успешный человек»? Человек вообще с его неотъемлемыми «правами человека»? Еще десяток-другой социальных позиций, многие из которых связаны с претензией если не на материально-финансовую и статусно-правовую, то на морально-этическую «образцовость»? В итоге ресентимент оказывается отклонением от нормативного образца, который без достаточных оснований претендует на общезначимость. При этом позиция носителя этого образца, comparator’a, не просто позиция социального субъекта, который эмоционально нейтрально фиксирует отклонение от нормы тех, у кого обнаруживается ресентимент. В ней все еще слышится сильный отголосок претензии ницшевского аристократа на моральное