Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

Тем не менее, если попытаться осмыслить образ Смердякова в целом (а он явно не исчерпывается приведенным выше диалогом), возникает ощущение, что со Смердяковым «что-то не так». Хотел ли того Достоевский или нет, этот персонаж получился избыточно глубоким, сложным и неоднозначным. Борис Межуев неслучайно заметил по данному поводу, что убийцы и самоубийцы Достоевского «вообще редко являются проходными персонажами, тем более те из них, кого писатель наделяет той болезнью, от которой страдал сам, – а именно падучей. До Смердякова эпилептиками в романах писателя выступали либо положительные герои – князь Мышкин и девочка Нелли из “Униженных и оскорбленных”, либо герои сумрачные и странные, наделенные загадочным обаянием, – Мурин из “Хозяйки” и Кириллов из “Бесов”. Смердяков странным образом выбивается из этого ряда, с первого взгляда он кажется мелким инфернальным злодеем уровня Липутина или же Петра Петровича Лужина. Но есть в этом персонаже что-то загадочное, что ставит его вровень с богоборцами и почти святыми, – какая-то особая, не совсем “лакейская”, черта, хотя именно “лакейство” Смердякова постоянно подчеркивается повествователем. Как и во многих других злодеях у Достоевского, в Смердякове есть что-то сверхчеловеческое»[392]. Еще более категоричен Алексей Широпаев, по мнению которого «Достоевский боялся Смердякова и потому сделал из него почти карикатуру, почти насекомое. Достоевский изобразил Смердякова грязным, смердящим подонком, вызывающим прямо-таки физическое отвращение, и лишь после этого позволил ему вкратце, бегло выразить свое кредо… <…> Подозреваю, что и отцеубийцей этот персонаж стал по воле автора лишь затем, чтобы произнести свою хрестоматийную фразу про двенадцатый год. Отвратительность Смердякова должна была сделать отталкивающими и мысли, которые он высказывает. Отвратительными настолько, что уже не хочется в них вдумываться. По существу, патриот Достоевский при помощи образа Смердякова демонизировал своих идеологических оппонентов. <…> Смердяков – вот самый интересный и непонятый брат Карамазов. И самый умный, самый глубокий, в чем-то наиболее близкий к народу. Он наиболее смело и интересно заявил тему о России. Независимо от воли автора, он взломал лед ментальных табу. Одной своей фразой он вышел за пределы сусальной “русскости”, “православия”, “родины”, России. Он освободился от России как фетиша, взглянув на нее с точки зрения здравого смысла и нормальных человеческих интересов»[393].

Как бы то ни было, великий писатель соединил в Смердякове отталкивающий человеческий тип и отвратительные для него политические взгляды – как будто бы с тем, чтобы они выглядели еще отвратительней. Если рассматривать образ Смердякова исключительно в ракурсе жупела «смердяковщины», то выходит, что Достоевский связал неприемлемый тип либеральных воззрений с человеком, столь озлобленным на себя и мир и опустошенным разного рода саморазрушительными переживаниями, что он в итоге покончил с собой. И, на первый взгляд, он своей цели достиг, если не считать, опять же, послевкусия, которое заставляет подозревать, что со Смердяковым «что-то не так» и что к плоской «смердяковщине» это не сводится.

Но что же именно «не так»? В чем заключается проблема? На наш взгляд, она заключается в следующем: для того чтобы показать отвратительность особого рода «либерализма», образ Смердякова избыточен. А избыточен он в силу наделения его утрированными чертами человека ресентимента. То, что Смердяков во многом выглядит именно как человек ресентимента, трудно оспорить. Макс Шелер без сомнения бы включил его в число таковых героев русской классической литературы, которая, по его мнению, была пропитана ресентиментом: «Ни одна литература так не переполнена ресентиментом, как молодая русская литература. Книги Достоевского, Гоголя, Толстого просто кишат героями, заряженными ресентиментом»[394]. Александр Малинкин имеет основания считать, что первой причиной возникновения смердяковщины как уникального российского культурно-исторического феномена является то, что Ницше в книге «К генеалогии морали» квалифицировал как ressentiment[395].

И действительно, Смердяков описывается Достоевским как классический человек ресентимента, начиная от обстоятельств рождения и заканчивая жизненными перипетиями и внутренним миром. Достоевский, не зная, конечно, этого слова, описывает Смердякова в характерной для концепции ресентимента парадигме. Смердяков – бастард, его жизненная ситуация весьма характерна для формирования ресентиментных чувств. С этой точки зрения его антипатриотизм, который с давних пор замечается в первую очередь сторонниками популярной интерпретации смердяковщины, понятен. Смердяков не отождествляет себя с дворянами – «военным юнкерочком али гусариком молоденьким», которые свою дворянскую родину защищают. Потому что он сам хотя по рождению мог бы претендовать на дворянский статус, его обидным образом лишен. И его радикальная (если не сказать – утрированная) «переоценка ценностей» очень характерна в плане решительного отвержения аристократических доблестей теми, для кого «зелен виноград». Взгляды Смердякова обыгрываются так, будто они являются следствием не здравого размышления полноценного, «нормального» человека, с которым можно говорить на равных, а плодом психики ущербного индивида, выродка, порождения «банной мокроты», как говорит о нем слуга Федора Карамазова Григорий. Это типичная теоретическая оптика сторонников концепции ресентимента, которые априорно отказывают своему объекту в «нормальности», здоровой рациональности, объективности и в конечном счете – равном с собою достоинстве.

Итак, Смердяков – ресентиментный тип, и уже одно это должно сделать его отвратительным. Дело выглядит так, что обличение человека в ресентименте его безнадежно дискредитирует, в то время как уличающий в ресентименте совершенно некритически полагает себя занимающим безупречную с моральной точки зрения позицию. В самом деле, если такие моральные авторитеты, как Ницше и Шелер, столь уничижительно отзывались об обнаруженном ими же ресентименте, то они, несомненно, знали, что говорят. Ресентимент действительно существует как объективный социальный феномен – и именно с таким моральным бэкграундом, который приписывает ему взгляд, обнаруживающий ресентимент. Иными словами, если в парадигме концепции ресентимента ресентиментный тип – это плохо, значит, так оно и есть.

Проблема заключается в том, что в очень важном аспекте с самой концепцией ресентимента в ее чистом виде «что-то не так». И это «не так» очевидно с первых же страниц работ Ницше и Шелера, стоит только задуматься, кому принадлежит взгляд, обнаруживающий ресентимент, с чьей точки зрения ведется повествование, кто является морально-антропологическим образцом. Как мы показали выше, образец этот – господин, аристократ, барин. Со страниц произведений Ницше и Шелера встает образ человека ресентимента, который является плодом таких пронизанных несправедливостью, неравенством, насилием отношений между людьми, в которых униженные и оскорбленные имеют основания полагать, что они обладают не меньшим достоинством, чем их притеснители. При этом взгляд, с готовностью обнаруживающий этот самый ресентимент у других, – изначально взгляд аристократа и господина на всякую чернь и быдло, причем взгляд именно в такой момент, когда чернь начинает осознавать свое достоинство (в формах, которые господину кажутся извращенными проявлениями больной природы). И