Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

она остановится на выдвижении примиряющих с действительностью идеологем и не пойдет дальше по пути уже их переоценки и слома. И тут исключительно важным становится обличение мотива «мести» как главной составляющей ресентимента с правой точки зрения. Потому что желание мести чревато вопросом о ее смысле и о том, что делать после того, как она свершилась, и уже поэтому оно способно продвинуть переосмысление ценностей слишком далеко и в слишком опасном направлении. Но ресентимент опасен и в том смысле, в котором его понимают левые. Левый взгляд видит в ресентименте преимущественно ту его сторону, которая проявляется в бессильном негодовании, в самообмане, побуждающем искать причины своих бед не в объективных факторах экономического и политического характера, а в тех людях и социальных группах, которых обвинить безопаснее и проще. И в этом своем облике ресентимент служит препятствием на пути социального прогресса. В левой оптике исходно правый концепт ресентимента начинает работать в пользу тех, кто считается «униженным и оскорбленным». Особенно ярко это проявляется, когда де-факто проводится различие между «хорошим» и «плохим» ресентиментом, о чем мы уже упоминали выше. Например, носитель ресентимента всегда уличается в некритической и патологической фиксации на прошлом. Но, с точки зрения левого исследователя, важно то, что было в прошлом, – опыт жертвы или опыт утраченных привилегий. Поэтому, когда на своем прошлом зацикливаются правые популисты, это «плохой» ресентимент, а когда жертвы Холокоста или какой-либо иной ужасающей практики насилия и дискриминации, – «хороший» и социально полезный.

Подобного рода противоречия больше говорят о сути мышления, неважно правого или левого, апеллирующего к понятию ресентимента. А именно о том, что, несмотря на обличительный пафос с обеих сторон, оно исходит из ресентимента как фактической нормы современных обществ. Но это «норма» такого рода, которая является «проклятой стороной вещей». Будучи неустранимой, она вызывает отторжение, потому что становится платой за позитивные стороны социального бытия, с которыми носитель взгляда, обнаруживающего ресентимент, хотел бы себя ассоциировать в первую очередь. С «проклятой же стороной вещей» он бы себя ассоциировать не хотел и потому приписывает принадлежность к ней врагу, признавая, что и тот… в действительности пытается преодолеть ресентимент.

Глава 9. Дискурс о ресентименте как часть риторики отклонения от «нормы»

Широкое применение даже не столько концепции ресентимента, сколько самого слова «ресентимент» как ярлыка – часть гораздо более общего тренда. А именно – кризиса западной парадигмы политического мейнстрима, ввиду которого теряют релевантность его классические понятийные дихотомии.

В рамках этой парадигмы исследователи, сталкивающиеся с каким-либо современным новым явлением, замечают преимущественно отклонения от должного социального идеала. Например, тоталитаризм (авторитаризм), усиление феноменов социальной архаики и властесобственности, недостойное правление, неопатримониализм, неофеодализм, коррупцию, которые необходимо преодолеть в логике транзита, модернизации и движения к обществу открытого доступа, находящемуся на идеологической вершине ценностно-институциональной иерархии западноцентричного политического знания. В значительной мере мы поэтому имеем дело со схоластическими интеллектуальными играми в либерально-демократическую норму и отклонения от нее[367].

Поскольку тех социально-политических и культурных реалий, в которых возникли современные науки об обществе, более нет, ключевые категории и парадигмы, отражающие нормы в многочисленных сферах жизни обществ, становятся все менее адекватными для описания современности. Например, «правые – левые», «тоталитаризм – демократия», «буржуазия – пролетариат», «капитализм – социализм» и т. д. В то же время для описания ряда новых феноменов, равно как для характеристики политических оппонентов и проч., продолжают широко использоваться некоторые понятия-ярлыки, которые, во-первых, ранее имели намного более четкий смысл и, во-вторых, описывали однозначно маргинальные явления, патологии, социальные болезни – словом, отклонения от «нормы». Таковы, к примеру, понятия «фашизм» и «популизм», к которым мы обращаемся здесь потому, что в их основании часто обнаруживают ресентимент.

Фашизм сегодня – это ярлык, который обозначает крайнюю степень социального зла и к которому прибегают для того, чтобы окончательно дискредитировать оппонента. Под ним в политическом дискурсе подразумевается, как выразился Жан Амери, террористический режим, который не просто практиковал господство античеловека, но открыто возвел его «в ранг принципа»[368], был отмечен откровенным садизмом, а не трудноопределимым «тоталитаризмом», тягой к уничтожению мира ради осуществления собственной суверенности[369] и т. д. При этом, если разобрать фашизм на идеологические и практические элементы, он легко выявляется и у тех, кто обычно не стесняется разбрасываться этим ярлыком, что достаточно убедительно показал Джона Голдберг[370] еще во времена Обамы. Он обнаружил так называемый «фашистский момент» во множестве событий, идеологий и движений, обычно к таковым не относимых. Его можно определить как конгломерат идей и практик, среди которых наиболее характерны следующие. Прежде всего, это упор на полезный миф в сорелевском духе. Идея может быть ненаучной и вообще далекой от истины, но если она полезна, то обладает творческой силой и меняет историю. Для «фашистского момента» характерен прагматизм, в свете которого истинно то, что работает. Далее следует отметить склонность не к теоретизированию, построению четкой программы и идеологии, а к динамике, действию ради действия и оценке политиков, исходя из их намерений и благих пожеланий. Особенно важен этатизм, вера в государство, в его способность решить все проблемы и в то, что государство тебя любит. Не последнее место занимают вождизм и культ личности. Большое значение имеет война как средство мобилизации общества для решения каких-либо задач. Если войны нет, то необходим ее «моральный эквивалент», провоцирование кризисов, которые можно решить напряжением всех сил (например, борьба с наркотиками, за чистоту окружающей среды и т. д.). Понятно, что ряд этих признаков Голдберг с легкостью обнаруживает не только у правых, но и у левых, особенно у «новых левых».

Надо отметить, что подобного рода анализ имеет обширный интеллектуальный бэкграунд, некоторые элементы которого неочевидны, но имеют исключительное значение. Так, например, уже давно радикальные сторонники капитализма и свободного рынка вроде Фридриха Хайека и Айн Рэнд ставили на одну доску левых и фашистов за их этатизм и тому подобные грехи. В связи с этим вспоминается, конечно, и концепция тоталитаризма Ханны Арендт. Но трудно отделаться от впечатления, что больше всего в данном направлении сделали мыслители, чьи воззрения легли в основу взглядов как «новых левых», так и современных левых и либералов. Еще Теодор Адорно с соавторами исследовали американское общество на предмет поиска в нем потенциально фашистских индивидов, которые не объявляют себя фашистами и не принадлежат к известным фашистским организациям, но охотно приняли бы фашизм, если б ему удалось превратиться в достаточно сильное и уважаемое движение. Философы франкфуртской школы и все те, на кого они оказали влияние, описывали западное общество как