Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

вообще с его «правами человека», под которыми в разные периоды под шапкой доминирующей и как бы неизменной в своих основах либеральной идеологии молчаливо подразумевается существенно различное содержание. Сегодня, например, искомый субъект – представитель межвоенного поколения мужчин, не окончивших колледжей, рабочего класса, религиозных белых европейцев, жителей сельской местности с соответствующими консервативными ценностями. А завтра на это же место начинают претендовать социальные группы из городских средних классов, социально-либерально ориентированные и с «постматериалистическими ценностями», женщины, мусульмане, иммигранты, люди нетрадиционной сексуальной ориентации и т. д.[387] Проблема заключается в том, что молчаливо подразумевается одно, а официально провозглашается другое понимание нормативности. И уже само по себе это порождает напряжение, ибо нет ясности, к какой именно норме отсылают те, кто говорит о чужом ресентименте. Соответствуют ли они сами этой норме и возможно ли такое соответствие в принципе? Эти вопросы тесно связаны с представлениями о подлинной природе реальности, которая и порождает то, что считается нормой. В исходной концепции ресентимента этой подлинной реальностью является установленный самой природой и жизнью порядок вещей, находящий свое воплощение в институтах идеализированного сословного общества. Модерновое общество не имеет перед собой такой же четкой картины подлинной реальности, хотя в разное время могут быть влиятельными определенные идеологические конструкции, призванные таковую олицетворять. Как минимум, картина модернового общества двоится, если рассматривать ее как наложение нормативности «капитализма» на нормативность «демократии». Соответствие критериям гражданина не означает автоматической успешности на капиталистическом рынке – между тем и то и другое является необходимым условием для достижения эмоционального комфорта и исключения ресентимента. Если мы добавим к описывающим подлинную реальность идеологемам еще и идеологему самореализации человеческой личности[388], то картина усложняется еще больше. В любом случае человек модернового общества, в отличие от члена идеально-типического сословного общества по Ницше и Шелеру, имеет перед собой не менее трех базовых образцов нормативности только внутри национальной общности, не говоря уже об образе успешного человека-космополита глобального мира. Аналогичным образом размываются и критерии нормативности, ориентируясь на которые граждане одних стран могут испытывать ресентиментные чувства по отношению к жителям других. Сегодня, когда примерами успешного развития выступают не только обобщенный Запад (США и Европа), но и условный Восток (Китай и Восточная Азия), не одни лишь традиционные «восточные» критики Запада могут быть изобличены в ресентименте, порожденном завистью к чужим достижениям и бессилием перед превосходящей военной мощью, но и наоборот.

Однако именно потому, что в модерновом обществе образ нормативного субъекта для сравнения столь расплывчат, а в своих истоках и вовсе мифологичен, по отношению к нему любой реальный социальный субъект либо будет являться отклонением, либо без особого труда может быть описан в качестве такового – то есть как «человек ресентимента». И действительно, если суммировать, условно говоря, «правые» и «левые» взгляды на современное общество, сформулированные в русле концепции ресентимента, то оно оказывается пропитанным ресентиментом сверху донизу. Взгляд, обнаруживающий ресентимент, будь он правым или левым, – это в своей основе взгляд субъекта, желающего выступать с позиции «господина» и «нормы». Проблема заключается в том, что это желание не может быть удовлетворено. Обличитель ресентимента, во-первых, на самом деле не является господином, и, во-вторых, он не может забывать, что одна из норм данного общества все еще заключается в том, что господином считать себя нельзя. При этом неким слабым эквивалентом господина как олицетворения нормы является морально привилегированный статус жертвы[389]. Потребность быть господином влечет за собой стремление получить статус жертвы – путь, которым идут как многочисленные меньшинства вроде феминисток и трансгендеров, так и представители правопопулистских течений. Подпитываемые этой практикой взаимные обвинения в ресентименте в лучшем случае приводят к воспроизводству «привилегий тупика», в котором свобода исчезает из-за ресентимента[390]. Иными словами, в современном обществе нет зон, свободных от ресентимента, потому что последний является для него едва ли не главной «духовной скрепой». Он неустраним, поскольку все сравнивают себя со всеми и никто не является олицетворением нормы. Реальная «норма» модернового общества обнаруживается скорее как нечто объективно существующее, но не желательное и не привлекательное. Это есть некая серая обыденность и «обычность», от которой должен бежать человек, если только хочет развить в себе некоторую уникальность и стать «успешным», с точки зрения как многочисленных коучей, так и неолиберальных и близких к ним идеологов. Но именно в силу своего негативного характера такая «норма» и является условием пронизывающего все ресентимента.

Глава 10. Предостерегающее лирическое отступление

Несмотря на то, что, как мы показали выше, при наличии определенной идеологической и методологической установки ресентимент можно обнаружить где угодно, равно как и объяснить им что угодно, мы бы хотели на конкретном примере показать, что далеко не всегда следует это безоглядно делать – даже в тех случаях, которые кажутся бесспорно подходящими. Один из таких случаев – достаточно популярное представление о том, что, как писал Шелер, русская классическая литература пронизана ресентиментом, особенно если обратиться к произведениям Достоевского. У этого классика действительно немало героев, которых можно легко описать как одержимых ресентиментными чувствами и пытающихся их рационализировать. Особенно выдающимся примером является Павел Федорович Смердяков, которого российский переводчик Макса Шелера Александр Малинкин характеризует как едва ли не классический ресентиментный тип. Из ресентимента фактически выводится и такой феномен, как «смердяковщина». Последний у нас давно является негативным ярлыком, обретшим популярность по мере того, как модно стало ругать либерализм вообще и особенно либерализм такого рода, который замешан на нелюбви к своей родине и преклонении перед Западом. Тут как нельзя кстати оказывается часто цитируемый диалог из «Братьев Карамазовых» между Смердяковым и его поклонницей Марьей Кондратьевной:

…Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна.

– Когда бы вы были военным юнкерочком али гусариком молоденьким, вы бы… саблю бы вынули и всю Россию стали бы защищать.

– Я не только не желаю быть военным гусариком, Марья Кондратьевна, но желаю, напротив, уничтожения всех солдат-с.

– А когда неприятель придет, кто же нас защищать будет?

– Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с…[391]

Взгляды, озвученные Смердяковым в этом диалоге, действительно не были исключительно плодом авторского преувеличения. В конце концов, вероятно, вдохновивший Достоевского Владимир Печерин, знаменитый своей россиененавистнической поэмой, и в самом деле был реальным человеком. А если вспомнить громко прозвучавшее в 1990-е «пили