Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента - Леонид Гершевич Фишман

сам-то отвратителен, а уличаемый им в ресентименте тип есть тип «униженного и оскорбленного» и даже отчасти оклеветанного барином человека. И, главное, получилось, что взгляд, обнаруживающий ресентимент, вроде как есть, но ввиду отсутствия нормативного образца совершенно непонятно, откуда у него такая претензия. А значит, если мы повторяем вслед за сторонниками концепции ресентимента, что Смердяков – ресентиментный тип[411], то нам следует внести существенные коррективы. На самом деле у Достоевского нет аналога последовательной концепции ресентимента в собственном смысле – просто потому, что в его моральном универсуме нет ни мифического аристократа как нормативного образца, ни другого подобного ему образца социальной «успешности». В лучшем случае у него есть попытка вывести нормативный образец в виде святого праведника вроде отца Зосимы или тянущегося к нему Алексея Карамазова. Однако отношение у этого примера для подражания к униженным, оскорбленным, ресентиментным типам вроде капитана Снегирева и, главное, к себе самим является противоположным отношению к ним барина-аристократа. Когда Лиза Хохлакова спрашивает у Алексея: «…нет ли тут во всем этом рассуждении нашем, то есть вашем… нет, уж лучше нашем… нет ли тут презрения к нему, к этому несчастному… в том, что мы так его душу теперь разбираем, свысока точно, а?», – следует ответ: «Нет, Lise, нет презрения, – твердо ответил Алеша, как будто уже приготовленный к этому вопросу, – я уж об этом сам думал, идя сюда. Рассудите, какое уж тут презрение, когда мы сами такие же, как он, когда все такие же, как он. Потому что ведь и мы такие же, не лучше. А если б и лучше были, то были бы все-таки такие же на его месте… (курсив наш. – Л. Ф.) Я не знаю, как вы, Lise, но я считаю про себя, что у меня во многом мелкая душа. А у него и не мелкая, напротив, очень деликатная. Нет, Lise, нет тут никакого презрения к нему! Знаете, Lise, мой старец сказал один раз: за людьми сплошь надо как за детьми ходить, а за иными как за больными в больницах…»[412].

В конечном счете Достоевский действительно вывел Смердякова как тип, имеющий большое сходство с «человеком ресентимента», но не сводящийся к таковому. Причина проста: как бы пронизанный ресентиментом герой Достоевского помещен в ценностный универсум, который однозначно и четко, – «как будто уже приготовленный к этому вопросу», – не поощряет надменного барского взгляда, ищущего ресентимент у других. Достоевский слишком сильно сочувствовал униженным и оскорбленным, слишком явно отождествлял себя с ними, чтобы последовательно встать на позицию ницшевско-шелеровского аристократа, ищущего ресентимент у бунтующего раба. Поэтому если Достоевский и выполнял идеологический заказ на дискредитацию неугодного русскому барину антипатриотического «либерализма», то получилось это не слишком убедительным, с неустранимым ощущением, что «что-то здесь не так». Равным образом и Смердяков, и прочие «униженные и оскорбленные» герои Достоевского могут быть описаны как ресентиментные типы только вследствие их грубого упрощения. Последнее вызвано тем, что описывающий униженных и оскорбленных в качестве ресентиментных типов встает (хочет он того или нет) на точку зрения надменного барина-comparator’а, для которого в универсуме Достоевского места нет. Исходя из сказанного, мы имеем основание предположить, что, когда нас одолевает желание вслед за Шелером увидеть в русской литературе толпу «заряженных ресентиментом» типов, нам следует, как и в других аналогичных случаях, не соблазняться внешним и частичным сходством. В конце концов, ресентимент обнаруживается лишь под определенным взглядом, которым мы, быть может, готовы смотреть на окружающую нас социальную реальность в гораздо меньшей степени, чем может показаться вначале.

Заключение

Противоречия дискурса о ресентименте, на которые, несомненно, обратил внимание читатель, достигший конца нашего небольшого исследования, в значительной мере выглядят таковыми постольку, поскольку данный дискурс воспринимается как объективистская социологическая концепция. В монографии мы пытались показать, что, напротив, это концепция скорее идеологически и классово детерминированная (хотя она к этому и не сводится полностью). Ее противоречия суть противоречия, изначально вытекающие из социального бытия условной аристократии как господствующего класса, в целом удовлетворенного своим положением, но неудовлетворенного на индивидуальном уровне, разделенного, живущего в условиях неравенства равных.

Является ли характерная для дискурса ресентимента «сентиментальная потребность во взаимных обвинениях и компенсации» следствием Французской революции, порожденной противоречиями Старого порядка, и последующих освободительных движений? Или ресентимент является следствием уже современных демократий, потому что чем более эгалитарным становится общество в принципе, тем более его фактическое неравенство воспринимается как оскорбление?[413] Иными словами, порожден ли ресентимент в первую очередь Современностью или тем, что предшествовало ей?

Как мы показали в нашем исследовании, эти точки зрения не исключают друг друга. Ресентимент порождается вовсе не обязательно в низах. Исторически он возникает как неотъемлемая часть мироощущения социальных групп, внутри которых отношения строятся по принципу «неравенства равных». И этот принцип в одинаковой мере актуален как для средневековых аристократий, так и для современных демократий.

Разумеется, наша интерпретация классической концепции ресентимента не претендует на исчерпывающий характер. Она в первую очередь критическая, а это подразумевает дистанцирование от того, что сами авторы классических концепций ресентимента думали об обнаруженном ими феномене. Поэтому мы заранее согласимся с ожидаемым замечанием, что воззрения Ницше и Шелера значительно сложней, чем они здесь представлены.

Завершая наше исследование, мы в полной мере осознаем, что за его пределами остается ряд важных вопросов, имеющих непосредственное отношение к рассматриваемой нами проблематике. Прежде всего, это вопросы, касающиеся собственно психологических аспектов ресентимента, различения его как индивидуального и группового психологических состояний, как устойчивого синдрома личностных характеристик, как характеристики групповой идентичности. Также нас можно упрекнуть в том, что мы недостаточно отчетливо проводим разграничение между ресентиментом и психологическими защитами, которые искажают восприятие социального неравенства.

В свое оправдание мы можем сказать, что предпринятое нами исследование не является психологическим. Кроме того, мы с самого начала скептически относились к классическим описаниям ресентимента как объективного социально-психологического феномена. Несмотря на то, что в своем исследовании мы исходили из работ Фридриха Ницше и Макса Шелера, мы не смогли игнорировать ту слишком явно искажающую перспективу морально-политическую оптику их воззрений, при посредстве которой была сформирована классическая точка зрения на ресентимент. Поэтому ресентимент описывался нами как феномен, который, имея под собой объективные основания, не в меньшей степени является идеологическим и моральным конструктом, формируемым с определенных сословных и классовых позиций с определенными целями. В конечном счете нас не в меньшей степени, чем ресентимент, интересовал взгляд, обнаруживающий ресентимент. Разумеется, все сказанное ни в коей мере не «отменяет» проблематику ресентимента, но, как мы смеем надеяться, привносит в ее рассмотрение