Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

отошёл, пока они не начали спрашивать, кто я, где была лестница, почему у меня лицо человека, который вернулся из бухгалтерии ада. Не хотелось объяснять. Да и кому? У всех был свой рейс. Арсен сидел на прежнем месте, но телефон держал экраном вниз. Это сразу выглядело тревожно.

— Ты живой? — спросил он.

— Пока спорный вопрос.

— Тебя долго не было.

— Сколько?

— Минут десять.

Я посмотрел на часы. 20:41. В Отделе я провёл, кажется, час. Может, больше. Здесь прошло десять минут. Прекрасно. Ещё один способ моей жизни сказать: «Не пытайся всё объяснить, мальчик, ты и простые вещи портишь».

— Связь появилась? — спросил Арсен.

— Да.

— Позвонил?

Я кивнул.

— И?

— Он сказал, что я дурак.

Арсен поднял брови.

— Жёстко.

— Нормально. Это почти семейное «люблю».

— Понимаю.

Он сказал это так, что я сел напротив.

— Ты кому не можешь позвонить?

Арсен тут же взял телефон, перевернул экраном вверх, потом снова вниз. Руки у него были тонкие, нервные, с красными заусенцами. Он выглядел так, будто его поймали не на лжи, а на возможности сказать правду.

— Никому.

— Плохой ответ.

— А ты теперь специалист?

— Я сегодня был в месте, где плохие ответы лежат в коробках.

— Что?

— Ничего.

Он долго молчал. Потом достал наушники из кармана, распутал их, хотя они были беспроводные. Просто пальцам нужно было чем-то заняться.

— У меня брат умер, — сказал он. — Год назад. Его звали Рус. Руслан, но все звали Рус. Он бесил меня так, что иногда я думал: вот бы он исчез на пару дней. Ну знаешь, старший брат, который всё знает, всё комментирует, шутит, трогает твои вещи, говорит: «Арс, ты опять как овощ». А потом он исчез. Не на пару дней. Совсем. И теперь я, получается, выиграл желание. Очень смешно.

Он говорил быстро, почти без пауз, как будто боялся, что если остановится, то больше не сможет.

— Как умер?

— Мотоцикл. Ночью. Дождь. Водитель грузовика сказал, что не видел. Стандартный набор. Мокрая дорога, экспертиза, цветы, родственники, которые вдруг начинают говорить: «Он был светлым человеком», хотя при жизни называли его раздолбаем.

Я молчал.

— У меня от него голосовое осталось, — сказал Арсен. — Последнее. Он прислал за день до. Я его не слушал. Ну, прослушал первые три секунды. Там он говорит: «Арс, купи хлеб, когда пойдёшь». И смеётся. Всё. Я не могу дальше. Потому что, понимаешь, если дослушаю, оно станет законченным. А пока нет — как будто ещё есть что-то впереди.

Он посмотрел на меня, зло, почти с вызовом.

— Дебильно?

— Нет.

— Обычно люди говорят: «Надо отпустить».

— Людей, которые говорят «надо отпустить», надо привязывать к батарее и включать им вебинары по принятию.

Арсен усмехнулся. На секунду стал моложе. Или старше. Не понял.

— Ты странный.

— Это медицински не подтверждено, но семья согласна.

— Я всё время в телефоне из-за этого, — сказал он. — Не потому что мне интересно. Мне вообще почти ничего не интересно. Просто если постоянно что-то смотреть, слушать, листать, отвечать, мозг не включает это голосовое сам. А когда тишина, он такой: привет, братан, у нас тут хлеб недокуплен.

Я кивнул.

— Вредная привычка редко приходит убить тебя, — сказал я. — Чаще она приходит быстро тебя обезболить. Просто потом выставляет счёт.

Арсен посмотрел на меня внимательнее.

— Это ты сам придумал?

— Не знаю. Может, украл у странной женщины из бухгалтерии.

— Звучит как фраза из книги.

— Всё, что звучит как фраза из книги, в жизни обычно болит сильнее.

Он взял телефон. Открыл что-то. Я увидел аудиосообщение. Маленькая полоска, дата, имя «Рус». Арсен держал палец над кнопкой, как я недавно над сообщением Соне.

— Не надо сейчас, если не можешь, — сказал я.

— А если никогда не смогу?

— Тогда когда-нибудь это станет твоим понедельником.

Он выругался. Тихо, почти ласково.

— Ненавижу понедельники.

— Все ненавидят. Поэтому они и выжили.

Арсен не нажал. Заблокировал телефон.

— Не сегодня, — сказал он.

Я хотел возразить. Сказать, что надо. Что вот он момент. Что жизнь короткая, братья умирают, отцы хрипят, дети ждут. Но это была бы та самая чужая мудрость, которой люди бьют друг друга по лицу, когда не могут просто посидеть рядом.

— Не сегодня так не сегодня, — сказал я.

Он удивился.

— И ты не будешь грузить?

— Нет.

— Почему?

— Потому что меня самого только что чуть не размазали по архиву. Хочу передохнуть перед тем, как стать лучше.

Арсен засмеялся. На этот раз нормально. Коротко, но живо. Над нами щёлкнуло табло. Я поднял глаза. Рейс 417. Новосибирск.

Статус: «Задержан до 23:40».

Я закрыл глаза.

— Сука.

— Ещё? — спросил Арсен.

— Ещё.

Телефон завибрировал. Лена.

«Он уснул. Врачи говорят, состояние нестабильное. Но он тебя услышал».

Я прочитал сообщение несколько раз. Он тебя услышал. Это было не «простил». Не «понял». Не «полюбил». Но услышал. Иногда для начала, наверное, достаточно, чтобы тебя просто услышали и не умерли в процессе.

Я написал: «Я вылечу. Как только смогу».

Потом добавил: «Если он проснётся, скажи ему, что я сегодня не пью».

Стер. Снова написал. Отправил. Арсен смотрел на меня.

— Что?

— Ты правда не будешь?

— Сегодня нет.

— Из-за отца?

Я посмотрел на отражение терминала в мокром стекле. В нём люди двигались, как рыбы в тёплом аквариуме.

— Из-за себя, наверное.

Сказать это было странно. Даже неловко. Как признаться, что купил себе цветы. Но внутри что-то маленькое шевельнулось. Не надежда. Рано. Скорее, мышца, которую давно не использовали. Где-то за нашими спинами послышался громкий голос Марины:

— Да не нужны ей мои котлеты, мама! Понимаешь? Не нужны!

Мы с Арсеном одновременно обернулись. Марина стояла у окна, красная, взъерошенная, с телефоном у уха и видом женщины, которая только что решила предать семейную конституцию. Бордовый чемодан стоял рядом, огромный и оскорблённый.

— Ей я нужна, может быть! — сказала Марина в трубку. — Не котлеты! Не тонометр! Не гречка! Я!

Потом она побледнела, будто сама услышала, что сказала. Аэропорт вокруг продолжал шуметь. Но на секунду мне показалось, что несколько людей рядом тоже притихли. Не потому, что поняли её семейную драму. А потому что в каждом аэропорту,