Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

Я закрыл глаза. Вот оно. То, чего я ждал и боялся. Разговор, который нельзя будет отложить, если сейчас сказать «да». Я вдруг почувствовал, как внутри всё привычно отступает назад. Не сейчас. Не по телефону. Не в аэропорту. Не при Лене. Не так. Надо прилететь. Надо увидеть. Надо подготовиться. Надо подобрать слова. Надо не превращать боль в шоу. Надо, надо, надо — вечный хор трусов в приличных пиджаках. Лиза стояла рядом и смотрела на меня.

— Включай, — сказал я.

Лена молчала секунду.

— Правда?

— Да. Включай.

Я услышал шорох. Далёкие больничные звуки. Мамин голос: «Он звонит». Потом хрип. Не слово даже, а попытка воздуха стать человеком.

— Пап, — сказала Лена громче. — Илья на телефоне.

Я стоял посреди аэропорта. Вокруг проходили люди. Кто-то толкнул мой чемодан. Где-то объявили посадку на рейс в Пермь. Лиза подняла свой сломанный самолёт и прижала к груди. В нескольких метрах от нас Марина кричала в телефон: «Мам, я не могу сейчас про тонометр!» Арсен сидел у розетки, обмотанный проводами, и смотрел в свой экран так, будто там был последний выход из горящей комнаты. Потом я услышал отца.

— Илья?

Голос был почти не похож на его голос. Тонкий, мокрый, развалившийся. Как старая мебель после пожара. От прежнего отца, который умел заполнять комнату одним кашлем, остался только слабый скрип.

— Да, — сказал я. — Это я.

Молчание.

— Где ты? — спросил он.

Тот же вопрос. Тот самый. Не «как ты». Не «летишь?». Не «прости». Где ты.

Я посмотрел на табло. Мой рейс всё ещё был задержан. Гейт 13 исчез. Вместо него горело: «Ожидайте информации».

Я почти сказал: «В аэропорту». Но это было бы не полностью правдой.

— Я здесь, — сказал я.

Отец дышал в трубку. Каждый вдох звучал так, будто он поднимал чемодан, набитый камнями.

— Летишь?

— Лечу.

— Не надо было.

Я усмехнулся. Даже сейчас. Даже из больничной койки. Не надо было. Экономный старик. Никогда не трать деньги, время, чувства. Особенно чувства. Они же бесполезные.

— Поздно, — сказал я. — Билет уже купил.

— Дурак.

Лена на фоне резко сказала:

— Пап.

А я вдруг засмеялся. Тихо. Не потому что смешно. Потому что это было так по-отцовски, что на секунду стало почти нежно. Дурак. Вот и поговорили. Вот и вся семейная лирика Ветровых.

— Да, — сказал я. — Есть немного.

Отец молчал. Потом выдохнул:

— Не пей.

Я закрыл глаза. Ну конечно. Последние наставления умирающего отца: сынок, не пей. Не «я люблю тебя». Не «прости». Не «живи иначе». Просто не пей. Но, может быть, это и было его «я люблю». Жалкое, кривое, одетое в команду. Люди ведь часто говорят любовь тем языком, который сами ненавидели от своих родителей.

— Постараюсь, — сказал я.

Тишина.

И вдруг Нина Павловна будто возникла внутри головы: «Не постарайтесь. Просто сделайте».

Я сглотнул.

— Сегодня не буду, — сказал я. — Не вообще. Не навсегда. Но сегодня не буду.

Отец что-то прохрипел. Я не разобрал.

— Что?

Лена повторила, почти шёпотом:

— Он говорит: «Ладно».

Ладно. Вся моя жизнь ждала от него великих слов, а получила «дурак», «не пей» и «ладно». Самое обидное — они подействовали сильнее, чем великое. Потому что были настоящие. Маленькие, уродливые, наши.

— Пап, — сказал я.

Слово далось тяжело. Я редко называл его так вслух. Обычно «отец», «старик», «он», «твой дед», «Андрей Палыч», если с чужими. «Пап» звучало слишком голо, как снять куртку на морозе.

— Я лечу, — повторил я. — Но если не успею... я не знаю, что сказать красиво.

Лена на том конце затаила дыхание. Мама, кажется, тоже.

— И не надо, — прохрипел отец.

Я открыл глаза.

— Что?

— Красиво... не надо.

И связь оборвалась. Экран погас. Я стоял, держа телефон у уха. Вокруг всё продолжалось. Пассажиры шли. Самолёты задерживались. Кофе продавался. Дети орали. Мир не остановился, хотя внутри меня что-то сдвинулось, как старый шкаф, за которым нашли давно потерянную вещь. Пыльную, страшную, но свою. Лиза потянула меня за рукав.

— Он живой?

— Да.

— Тогда вы не опоздали.

Я посмотрел на неё. Хотел сказать: «Не всё так просто». Но ей восемь лет, она уже это знала. Взрослые почему-то думают, что сложность — это их изобретение.

— Пойдём искать твою маму, — сказал я.

Мы нашли её через пять минут у стойки информации. Молодая женщина с лицом, на котором тревога уже начала превращаться в злость, обняла Лизу так резко, будто хотела одновременно прижать и наказать. Рядом стоял мужчина в дорогой куртке, с красными глазами и телефоном в руке. Наверное, папа. Он смотрел на Лизу, потом на меня, потом снова на Лизу, как человек, который не знает, имеет ли право обнять то, что сам недавно сломал.

— Где ты была? — спросила мать.

— На лестнице.

— На какой лестнице?

Лиза посмотрела на меня. Я покачал головой.

— Просто там было тихо, — сказала она.

Мать закрыла глаза. Мужчина сделал шаг к дочери.

— Лиз...

— Ты наступил на самолёт, — сказала она.

Он замер.

— Я случайно.

— Я знаю.

— Я куплю новый.

— Не надо.

— Почему?

Она подняла игрушку без крыла.

— Этот мой.

Мужчина опустил глаза. В этом был такой маленький семейный ад, что я почти физически почувствовал запах палёного пластика. Он хотел купить новый самолёт, потому что так проще. Сломал — купил. Пропал — привёз подарок. Накричал — заказал пиццу. Не смог быть рядом — компенсировал вещью. Я знал этот язык. Бегло говорил.

— Его можно починить, — сказал мужчина.

— Не всё надо чинить сразу, — сказала Лиза.

Мать посмотрела на неё, потом на меня.

— Она это от вас набралась?

— Нет. У неё свой поставщик.

Мужчина вдруг хрипло рассмеялся. Мать тоже, но сразу закрыла рот рукой, как будто смех в такой ситуации был нарушением правил. Лиза спряталась в её куртку.

— Спасибо, — сказала женщина мне.

— Она сама нашлась.

— Взрослые всегда так говорят, когда не хотят брать ответственность, — сказала Лиза из куртки.

— Видите? — сказал я. — У неё всё под контролем.

Я