Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

— Ладно, — сказал я. — Я пришёл не случайно.

Дверь щёлкнула. Я ненавижу, когда жизнь так дешёво пользуется спецэффектами. Можно было бы хоть светом мигнуть, музыку дать, запах серы, голос сверху: «Илья Ветров, добро пожаловать в административную часть вашей внутренней помойки». Но нет. Просто щелчок старого замка. Будничный, почти бухгалтерский. Как будто в аду тоже экономят на драматургии.

— Проходите, — сказал Сева.

— А вы?

— Я уже проходил.

— Звучит неутешительно.

— Всё, что звучит честно, редко утешает.

Я толкнул дверь и вошёл. Коридор за ней был длинным, низким и пах пылью, мокрым бетоном, старой бумагой и дешёвым растворимым кофе. Светили лампы дневного света, но не полностью, а как-то через силу, будто электричество тоже тут работало по договору самозанятости. По стенам тянулись металлические шкафы. На полу стояли коробки с надписями маркером: «несделанные звонки», «начать бегать», «английский с понедельника», «ответить честно», «разобрать фото», «поговорить с матерью», «не покупать больше блокноты». Последняя коробка была огромной и явно переполненной. Из неё торчали ежедневники, мотивационные планеры, обложки с золотыми надписями «Мой лучший год», «Стань собой», «План победителя». Некоторые были ещё в плёнке. Самый честный вид человеческой надежды — нераспакованный.

— Это что, склад чужого самообмана? — спросил я.

— Почти, — сказал Сева за спиной. Он всё-таки вошёл. — Отдел отложенных понедельников.

— Вы понимаете, что это звучит как название телеграм-канала для людей после развода?

— У нас был такой отдел. Закрыли. Слишком много входящих.

Мы шли по коридору. Чемодан катился за мной, нервно постукивая колёсиками по стыкам плитки. Я вдруг почувствовал, что катить его здесь как-то неловко. Как будто пришёл на исповедь с ручной кладью и термосом. В коридоре висели старые аэропортовые табло, но вместо городов на них были слова: «позже», «когда станет легче», «после отпуска», «после Нового года», «после проекта», «когда похудею», «когда разберусь», «когда будет настроение», «когда перестану быть таким».

Напротив каждого слова мигал один и тот же статус: «ОТЛОЖЕН».

— Красиво у вас, — сказал я. — Очень располагает к суициду.

— Не надо драматизировать.

— Я не драматизирую. Я оформляю впечатления.

— Вот именно.

Он остановился у двери с мутным стеклом. На стекле было написано: «Приём физических лиц, утративших доверие к понедельнику». Под этим кто-то шариковой ручкой дописал: «и к себе». Почерк был знакомый. У меня неприятно кольнуло под рёбрами, но я не успел понять почему. Сева постучал. Изнутри раздался женский голос:

— Если вы опять с тем мужчиной, который кричит, что он просто хотел начать новую жизнь после командировки, пусть идёт к психологу. У меня обед.

— Я с новым, — сказал Сева.

— Они все новые первые три дня.

Сева открыл дверь. Комната была похожа на советскую бухгалтерию, которую кто-то поставил в аэропорту и забыл отменить после распада империи. Столы, металлические шкафы, картотеки, стопки папок, чайник, календарь с котёнком за какой-то неизвестный год, вентилятор, который не работал, но создавал атмосферу усталого сопротивления. За главным столом сидела женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой, острым носом и глазами, в которых можно было утопить любую мотивационную цитату. На ней был серый кардиган, на столе — кружка с надписью «Не сегодня». Очень подходящий артефакт.

— Ветров Илья Андреевич? — спросила она.

Я посмотрел на Севу.

— Вы меня заранее записали?

— Вы сами себя записали, — сказала женщина, не поднимая глаз. — Много раз. Просто обычно не доходили.

— А вы кто?

— Нина Павловна.

— Очень приятно. Я Илья, мне сорок, у меня начинает ехать крыша.

— Крыша тут ни при чём. Крыша у вас как раз держится. Слишком крепко. Из-за этого всё остальное сгнило.

Я открыл рот, чтобы ответить, но почему-то закрыл. Нина Павловна была из тех людей, на которых хамство не действует. Не потому, что они добрые. А потому, что они давно поняли: чужое хамство — это шум неисправного холодильника. Неприятно, но не причина менять жизнь.

— Садитесь, — сказала она.

— Я вообще-то должен лететь.

— Все должны.

— У меня отец умирает.

Нина Павловна наконец подняла глаза. В них не было сочувствия, и это оказалось странно приятно. Сочувствие сейчас бы меня добило. Я не хотел, чтобы ещё один человек надел на лицо выражение «бедный мальчик сорока лет, не успел поговорить с папой». Нина Павловна смотрела иначе: как врач на снимок, где всё плохо, но хотя бы видно.

— Тогда тем более садитесь, — сказала она. — Умирающие отцы имеют мерзкую привычку доставать из людей то, что те годами прятали под ковёр.

— Мой отец доставал из меня в основном раздражение.

— Раздражение — это упаковка. Удобная, дешёвая, продаётся в любом киоске. Что внутри?

— Слушайте, я не на сеанс пришёл.

— Разумеется. На сеанс люди записываются. А сюда попадают.

— И чем вы тут занимаетесь?

— Ведём учёт.

— Чего?

— Жизней, которые граждане регулярно откладывают под видом разумных причин.

Сева усмехнулся и присел на край шкафа. Нина Павловна бросила на него взгляд.

— Севастьян, ноги.

— Они чистые.

— Это не делает шкаф табуретом.

Он послушно убрал ноги. Я вдруг заметил, что она обращалась с ним не как с сотрудником, а как с племянником, который давно вырос, но всё ещё иногда ест прямо из кастрюли.

— Он у вас работает? — спросил я.

— Он у нас задержался, — сказала она.

— Как рейс?

— Хуже. Рейс хотя бы иногда улетает.

Сева отвернулся к окну, которого не было. На стене висела картинка с морем, приколотая кнопками. Вот вам окно. Ламинированное, без сквозняка. Нина Павловна открыла нижний ящик стола и достала папку. Толстую. Синюю. На корешке было написано: «Ветров И.А.». Почерк тот же. Тот самый, которым на двери было дописано «и к себе».

— Откуда это? — спросил я.

— Из вас.

— Не надо так говорить.

— Почему?

— Звучит как дешёвая эзотерика.

— Тогда скажу по-деловому. Здесь хранятся ваши заявления на изменение жизни, которые были приняты, зарегистрированы и не исполнены по причине хронического саботажа, страха, лени, стыда, глупости, усталости, семейных сценариев и общей человеческой убогости. Так лучше?

— Значительно. Почти родная речь.

Она положила папку передо мной. Я не хотел её открывать. Правда. Я много чего в жизни открывал