Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

— Ну давай, — сказал я телефону. — Давай, кусок стекла. Ты же можешь показывать мне рекламу трусов после одного разговора рядом с магазином, можешь напоминать, что я не заплатил налог, можешь присылать фотографии людей, которых я ненавижу, потому что они счастливы. Дай мне просто одну полоску.

Телефон молчал. Я убрал его в карман и пошёл вверх. На середине лестницы сидела девочка. Я чуть не споткнулся. Она сидела на ступеньке, обняв колени, с красным рюкзаком и игрушечным самолётом без крыла. Одна косичка расплелась. Кроссовки грязные. Лицо такое серьёзное, что рядом с ней все взрослые выглядели плохо сыгранными.

— Ты что тут делаешь? — спросил я.

— Жду.

— Кого?

— Пока взрослые перестанут врать.

— Тогда бери спальник.

Она посмотрела на меня снизу вверх.

— Вы смешной, когда вам страшно.

— А ты неприятно наблюдательная.

— Мне мама так говорит. Только она говорит: «Лиза, не надо всё замечать».

— Умная женщина.

— Нет. Она просто устала.

Я сел на ступеньку через одну от неё. Не знаю почему. Наверное, потому что стоять над ребёнком, который говорит правду, всегда неловко. Сидя мы хотя бы оба были внизу.

— Ты потерялась?

— Нет. Они думают, что потерялась.

— Кто они?

— Родители. Они всё время думают, что я теряюсь. А я просто ухожу туда, где они не кричат.

— Здесь не самое безопасное место.

— А где безопасное?

Хороший вопрос, Лиза. Восемь лет, а уже умеет бить под дых лучше Нины Павловны. Может, надо вообще перестать учить детей жизни. Они и так приходят сюда с вопросами, на которые взрослые потом тратят тридцать лет терапии и деньги, отложенные на ремонт ванной.

— Почему самолёт без крыла? — спросил я, кивнув на игрушку.

Она подняла его.

— Папа наступил.

— Случайно?

— Он сказал, что случайно. Но он много что говорит случайно.

— И летать теперь не может?

— Может. В руке.

Она подняла самолёт и провела им по воздуху. Без одного крыла он выглядел жалко и упрямо. Как все мы.

— А ты куда летишь?

— К бабушке.

— Одна?

— С мамой. Папа не летит. Он сказал, что ему нужно подумать.

— О чём?

— Как жить дальше.

— Серьёзная работа.

— Ага. Только он думает в машине, где пахнет сигаретами, и мама потом плачет в ванной.

Я молчал. Потому что передо мной сидела не девочка-функция, не маленький мудрый персонаж, который должен сказать герою важную фразу и исчезнуть. Передо мной сидел ребёнок, у которого родители разводились, и взрослые, скорее всего, называли это «сложным периодом», «надо немного пожить отдельно», «мы всё равно тебя любим». Дети слышат эти фразы как объявления в аэропорту: рейс семьи задерживается по внутренним причинам.

— А вы куда летите? — спросила она.

— К отцу.

— Вы его любите?

Я посмотрел на стену. Там было написано: «Я устала быть хорошей дочерью». Не моим почерком, но могло бы быть.

— Не знаю.

— А он вас?

— Тоже не знаю.

Лиза кивнула так, будто это был нормальный ответ.

— Тогда зачем летите?

— Потому что он может умереть.

— А если человек умирает, надо обязательно лететь?

— Наверное.

— Даже если вы не знаете, любите его или нет?

— Особенно тогда.

Она подумала. Посмотрела на свой самолёт.

— А если вы прилетите, а он уже умер?

Фраза была сказана без жестокости. Дети бывают жестоки не потому, что хотят ранить, а потому что ещё не научились заворачивать нож в салфетку.

— Тогда будет плохо, — сказал я.

— А сейчас хорошо?

Я засмеялся. Не весело. Просто организм попытался выпустить воздух.

— Нет.

— Значит, вы уже там.

— Где?

— Где плохо. Можно не бояться опоздать.

Я посмотрел на неё. У неё на щеке была маленькая царапина. Наверное, от молнии рюкзака или ногтя. Такая бытовая деталь, от которой ребёнок становится настоящим. Я вдруг подумал о Соне в восемь лет. Как она однажды сделала из бумаги самолёт и написала на нём: «Папа, прилетай». Я тогда был в командировке два дня, но ей казалось, что я улетел на другую планету. Я привёз ей магнитик. Дурацкий, пластиковый, в форме самолёта. Она радовалась так, будто я привёз доказательство, что возвращаюсь. Когда она перестала так радоваться? Не сразу. Дети не перестают ждать за один день. Они постепенно учатся делать вид, что им всё равно. Это взросление или ампутация, я до сих пор не понял.

— Тебя ищут? — спросил я.

— Наверное.

— Пойдём?

— Вы меня отведёте?

— Давай.

Она встала, поправила рюкзак. Самолёт без крыла держала крепко, как документ.

— А вы не будете говорить маме, что я плохая?

— Нет.

— И что она плохая?

— Нет.

— И что папа плохой?

Я вздохнул.

— Лиза, я вообще не очень люблю сообщать людям правду про их семьи. У меня со своей-то бардак.

— Тогда можно просто сказать, что я нашлась.

— Это я могу.

Мы поднялись по лестнице. Дверь наверху открылась в обычный аэропорт. Свет ударил в глаза. Шум вернулся сразу, как если бы кто-то включил реальность на полную громкость. Люди, чемоданы, табло, голоса, кофе, дети, реклама. Нормальный мир. Или то, что мы по привычке называем нормальным, чтобы не сойти с ума окончательно. Связь появилась. Телефон завибрировал сразу несколько раз.

Сообщение от Лены: «Ты где? Позвони срочно».

Ещё одно: «Илья, ответь».

И третье: «Папа пришёл в себя. Спрашивает тебя».

Я застыл посреди потока. Лиза дёрнула меня за рукав.

— Вам надо звонить?

— Да.

— Тогда звоните. А то взрослые всё время говорят «сейчас», а потом забывают, что сейчас уже прошло.

Я набрал Лену. Гудки шли долго. Слишком долго. Сердце стучало где-то в горле, мерзкое, живое, как пойманная рыба.

— Илья? — Лена ответила почти сразу, но мне показалось, что прошла неделя.

— Я тут. Связи не было.

— Где ты был?

Я посмотрел на дверь, из которой вышел. На стене теперь не было никакой двери. Там висела реклама кредитной карты: «Больше возможностей для ваших путешествий». Улыбающаяся женщина на плакате смотрела на меня с уверенностью человека, который ни разу не был в Отделе отложенных понедельников.

— Долго объяснять, — сказал я.