Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

Арсен поднял глаза.

— Какую строку?

— Никакую.

Он пожал плечами и снова уткнулся в экран. Я сел. Телефон лежал передо мной. Сообщений от Сони не было. От Лены тоже. От бывшей жены — одно: «Ответь ей нормально, пожалуйста». Нормально. Как же все любят это слово. Нормально поговорить. Нормально жить. Нормально работать. Нормально быть отцом. Нормально проводить отца. Нормально не срываться. Нормально не пить. Нормально спать. Нормально хотеть. Нормально держаться. Вся моя жизнь была попыткой притвориться нормальным человеком, у которого просто временные трудности. Но временные трудности давно стали постоянной пропиской. Я открыл чат с Соней. Написал: «Я правда часто пропадаю. Это не из-за тебя. Это моя трусость. Я не знаю, как быть хорошим отцом, но хочу перестать быть тем, кто только обещает. Не знаю, получится ли. Но я напишу тебе сегодня перед сном. Даже если ты не ответишь». Я прочитал сообщение три раза. Оно было страшное. Не красивое, не литературное, не выигрышное. В нём не было шутки, за которую можно спрятаться. Именно поэтому палец завис над кнопкой отправки так долго, будто отправлял не текст, а кусок кожи.

— Отправляй, — сказал Арсен, не глядя.

— Ты читаешь мои сообщения?

— Нет. У тебя лицо человека, который пишет либо бывшей, либо ребёнку, либо кредитору. Кредитору ты бы не так боялся.

Я нажал «отправить».

Сообщение ушло. Ничего не произошло. Самолёты не взлетели. Отец не выздоровел. Соня не ответила мгновенно: «Папочка, я всё понимаю». Небо не разверзлось. Внутри не стало светло. Просто одно маленькое честное действие ушло в сеть и теперь жило там отдельно от моей трусости. Я откинулся на спинку стула. На табло снова щёлкнуло. Я не хотел смотреть, но посмотрел. Рейс 417. Новосибирск. Гейт: 13. Странно было не то, что гейт объявили. Странно было то, что на схеме аэропорта, которую я видел у входа, гейта 13 не было. Арсен тоже поднял глаза.

— У тебя посадка?

— Кажется.

— Гейт 13? — Он присвистнул. — Не повезло.

— Почему?

— Не знаю. Просто звучит хреново.

Я взял чемодан за ручку. Встал. Внутри было неприятное ощущение, будто меня куда-то пригласили, но забыли сказать, что это не приглашение, а повестка. Марина прошла мимо с бордовым чемоданом и телефоном у уха. Увидела меня.

— Нашли гейт? — спросила она.

— Вроде да.

— Удачи.

— Вам тоже.

Она хотела что-то добавить, но из телефона донёсся резкий женский голос, и её лицо снова стало лицом человека, которого только что запрягли. Она покатила дальше. Я пошёл по указателям. Гейты 1–6 направо. 7–12 налево. 14–20 прямо. Гейта 13 не было. Я остановился посреди потока людей. Сзади кто-то толкнул меня плечом и пробормотал: «Смотреть надо». Да, брат. Надо. Всю жизнь надо было смотреть. На отца. На дочь. На себя. На то, куда идёшь. На то, что тащишь. На то, почему каждый понедельник заканчивается одним и тем же вторником. Я поднял голову. На стене, между рекламой банка и указателем туалетов, висела маленькая табличка, которой раньше точно не было. GATE 13. Стрелка указывала в служебный коридор. Рядом стоял Сева. Как будто ждал. Сигарета всё так же торчала у него за ухом.

— Вам туда, — сказал он.

— Это служебная зона.

— У всех так сначала кажется.

— А если я не пойду?

— Тогда будете ждать следующего объявления.

— Когда оно будет?

Сева пожал плечами.

— В понедельник.

Я посмотрел на коридор. Узкий, плохо освещённый, с серой дверью в конце. На двери не было ничего, кроме маленькой потёртой таблички: «О.О.П.». Почему-то от этих трёх букв мне стало холодно.

— Что там? — спросил я.

Сева достал сигарету из-за уха, повертел в пальцах, но не закурил.

— Отдел отложенных понедельников.

Я засмеялся. Хотел громко и презрительно, но вышло тихо.

— Вы совсем больные?

— Конечно, — сказал Сева. — Здоровые люди в аэропортах не работают. Они просто иногда здесь застревают.

Я посмотрел на телефон. От Лены сообщений не было. От Сони тоже. Время: 20:03. До новой посадки ещё три часа. До отца — вся жизнь, которая вдруг стала очень короткой. Я мог развернуться. Купить кофе. Найти бар. Позвонить сестре. Написать бывшей жене какую-нибудь правильную фразу. Сидеть у гейта, которого нет, и ждать, пока обычный мир снова станет обычным. Но обычный мир уже достаточно долго делал вид, что со мной всё нормально. Я взял чемодан и пошёл к серой двери. За спиной аэропорт шумел, ел, объявлял, продавал, задерживал, извинялся. Впереди пахло пылью, мокрым бетоном и чем-то старым — как в кладовке, где годами хранят вещи, которые никто не решается выбросить. Перед самой дверью телефон завибрировал. Сообщение от Сони.

«Ладно. Напиши».

Два слова. Не прощение. Не любовь. Не спасение. Но посадочный талон иногда выглядит именно так.

Глава 2. Отдел отложенных понедельников

Дверь с табличкой «О.О.П.» открылась не сразу. Сначала она просто стояла передо мной, серая, глухая, облупленная по краям, как лицо человека, который когда-то собирался стать добрым, но потом устроился на госслужбу. Я нажал ручку. Ручка не поддалась. Нажал ещё раз. За спиной аэропорт жил своей нормальной жизнью: кто-то тащил ребёнка к туалету, кто-то смеялся в телефон, кто-то ссорился из-за посадки, кто-то покупал круассан, в котором было больше воздуха, чем теста, и, возможно, больше смысла, чем в моей биографии. Всё было как обычно. Только я стоял перед служебной дверью, которой на карте аэропорта не существовало, и пытался попасть в место с названием, похожим на диагноз.

— Не так, — сказал Сева.

Он стоял рядом, засунув руки в карманы жилета. У него был вид человека, который даже собственную смерть встретит фразой: «А, ну это вы».

— А как? — спросил я.

— Не ручку давить надо. Надо признать.

— Что признать?

— Что вы пришли не случайно.

— Сева, у меня отец умирает, рейс задержали, я не спал нормально уже дней десять, у меня в крови кофе, вина и дешёвый сарказм. Я могу признать только то, что мне срочно нужен психиатр или бар.

— Бар позже. Психиатр в отпуске. Признавайте.

Я посмотрел на него. Он не улыбался. Из-за этого вся сцена становилась ещё хуже. Когда человек несёт бред с серьёзным лицом, есть только два варианта: либо он идиот, либо