Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

Я смотрел на последнюю фразу. Она была правильная. Слишком правильная. От правильных фраз у меня чесались зубы. Я стёр «И да, я понимаю, что опять подвёл». Написал: «Я мудак». Стер. Написал: «Я скучаю». Стер. В итоге отправил только первые три предложения. Трусость в приличной одежде. Потом я открыл рабочую почту. Зачем? Потому что человек, которому страшно, начинает делать что угодно, лишь бы не быть там, где он есть. Письма, счета, реклама, «Илья, посмотри, пожалуйста, презентацию до завтра», «горящий дедлайн», «срочно», «важно». Мир всегда найдёт способ притвориться важнее смерти твоего отца. Я закрыл почту. Открыл новости. Закрыл новости. Открыл мессенджер. Закрыл. Снова открыл. Большой палец жил отдельно от меня, маленькое мясное животное, обученное искать норку в экране. Я вспомнил всех этих умников, которые пишут: «Просто уберите телефон за час до сна». Просто. Как будто телефон — это предмет. Нет, братцы. Телефон — это дырка в стене одиночества. Ты заглядываешь туда и видишь чужую жизнь, чтобы не нюхать свою.

— Свободно?

Я поднял глаза. Передо мной стоял парень лет двадцати семи, худой, с тёмными кругами под глазами и проводами, торчащими из карманов, как кишки у робота. В руках у него были два пауэрбанка, телефон с треснутым экраном и стакан кофе. На шее наушники. На пальцах заусенцы, обкусанные до крови.

— Тут вообще свободная страна, — сказал я. — По легенде.

— Я про розетку.

Под столиком была розетка. Я даже не заметил.

— Пользуйся.

Он сел напротив, тут же полез под стол, подключил один провод, второй, третий. Его телефон ожил с коротким писком. Парень выдохнул так, будто ему сделали переливание крови.

— У вас зависимость, — сказал я.

— У вас тоже, — ответил он, не глядя.

— От чего?

— От комментариев к чужой жизни.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Ты всегда так начинаешь знакомство?

— Только с мужчинами, которые выглядят так, будто сейчас либо умрут, либо начнут читать лекцию.

— Я могу совместить.

— Не сомневаюсь.

Он отхлебнул кофе и поморщился.

— Дерьмо.

— Зато дорогое. Значит, культурное.

Парень хмыкнул.

— Арсен, — сказал он.

— Илья.

Мы не пожали руки. В аэропортах люди редко здороваются нормально. Там все временные, а временным рукопожатие вроде как ни к чему. Они могут рассказать тебе про умершего брата, развод, долги, опухоль, измену, но руку не дадут. Слишком интимно. Арсен смотрел в экран. На экране быстро мелькали видео: чья-то кухня, лицо девушки, авария, кот, мужик с микрофоном, текст на чёрном фоне. Он листал с такой скоростью, будто не смотрел, а стирал.

— Ты хоть видишь, что там? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы не видеть другое.

Я хотел съязвить, но он сказал это без позы. Просто. Как человек, который выложил на стол не мысль, а внутренний орган, и теперь сам не рад.

— Что другое?

Арсен пожал плечами.

— Тишину.

Он снова уткнулся в телефон. Я посмотрел на него, потом в окно. За стеклом проехал багажный тягач с мигающей лампой. Маленькая жёлтая точка двигалась по мокрому бетону, как насекомое на дне огромной ванны. Где-то объявили посадку на рейс в Сочи. Люди поднялись разом, как по команде, схватили вещи и пошли к гейту с видом спасённых. Я позавидовал им. Не Сочи. Не отпуску. А простоте: вот объявили — и ты идёшь. Кто-то снаружи сказал, что пора. Как хорошо, когда жизнь иногда говорит человеческим голосом: посадка началась, пройдите к выходу, возьмите документы, не забудьте детей. Моей жизни такого голоса не хватало. Она обычно бормотала что-то из соседней комнаты, а я делал вид, что не расслышал. Телефон завибрировал. Соня ответила.

«Понятно».

Одно слово. Двенадцать лет, и уже умеет наказывать точнее взрослых. Понятно. Не «хорошо». Не «жалко дедушку». Не «позвони». Просто понятно. Маленькая точка в конце отсутствовала, но я её почувствовал. Точка была во мне. Я начал печатать: «Я правда хотел...» Потом остановился. Дети, наверное, устают от родительских «правда хотел» раньше, чем от самих срывов. Хотел — это самая дешёвая валюта на семейном рынке. Ею расплачиваются те, у кого нет поступков. Над табло что-то щёлкнуло. Я поднял голову. Рейс 417. Новосибирск. Статус изменился.

«Задержан».

Я выдохнул сквозь зубы. Ну конечно. Конечно, сука. В этом была такая литературная тупость, что даже я бы постеснялся писать подобную сцену. Сын летит к умирающему отцу, а рейс задерживают. Где-то наверху сидел бездарный драматург с похмелья.

— Насколько? — спросил Арсен, не отрываясь от экрана.

— Пока не написали.

— Люблю это. Когда тебя уже послали, но ещё не сказали, куда.

На табло снова щёлкнуло.

«Задержан до 23:10».

Я посмотрел на часы. Потом на телефон. Потом опять на табло, как будто цифры могли смутиться и исправиться. Внутри поднялась злость. Не яркая, не красивая, а мутная, больная. Такая злость, с которой хочется либо орать на девушку у стойки, либо купить виски, либо написать бывшей жене что-нибудь несправедливое, чтобы хоть кто-то ещё почувствовал себя плохо. Я встал.

— Куда? — спросил Арсен.

— Узнавать, кто тут главный по издевательствам.

— Бог, но у него обед.

Я пошёл к стойке информации. Там уже собиралась маленькая толпа пассажиров моего рейса. Люди обожают превращаться в толпу, когда им задерживают будущее. В одиночку человек ещё может быть приличным. В толпе он быстро вспоминает первобытные навыки.

— У меня пересадка!

— У меня ребёнок!

— У меня мать в больнице!

— У всех что-то, — сказала сотрудница за стойкой. Та самая гладкая усталость, только другая девушка. Или та же? В аэропортах лица персонала постепенно становятся одним лицом системы.

Я протиснулся ближе.

— Извините, рейс 417. Почему задержка?

— По техническим причинам.

— Каким?

— У меня нет подробной информации.

— А у кого есть?

— Информация появится на табло.

— На табло написано, что моя жизнь стала хуже на полтора часа. Это не информация, это издевательство в электронном виде.

Девушка посмотрела на меня с вежливой пустотой.

— Мы приносим извинения за доставленные неудобства.

— Неудобства — это когда кофе пролил. А у меня отец умирает.

Фраза вылетела громче, чем нужно. Толпа чуть притихла. Я почувствовал на себе взгляды и тут же пожалел. Не потому