Ты - мой шторм - Яра Славцева

— Не лезь туда, — сказал он.

— Поздно. Вы сами стоите посреди этого «туда» и молчите с таким лицом, что хоть табличку вешай.

— Ника.

— Что?

— Не лезь.

Он сказал это не грубо. И не зло. Просто так, как говорят люди, которые уже знают, чем заканчиваются некоторые дороги. И это было намного хуже обычного рычания. Потому что в таком тоне почти невозможно не услышать просьбу.

Я сжала ручки пакета.

— Вы не можете всё время отталкивать меня, а потом делать вид, что это забота.

— Я не отталкиваю.

— Тогда как это называется?

— Я пытаюсь, чтобы ты не оказалась там, где может стать больно.

— Поздравляю. Уже.

Он шагнул ближе. Ветер трепал ворот его куртки, в мачтах звенело железо, где-то за станцией хлопала калитка. И вдруг мне стало очень ясно, что весь этот город давно уже только декорация. Реальное действие происходит вот здесь: между мной и мужчиной, который упорно хочет решать за двоих, потому что однажды не успел спасти одного.

— Ты не понимаешь, — тихо сказал он.

— Так объясните.

— Не могу.

— Не хотите.

— И это тоже.

Я рассмеялась. Нервно, зло.

— Боже, вы невозможны.

— Знаю.

— И почему это почему-то всё ещё работает?

— Не у меня это спрашивай.

Мы смотрели друг на друга слишком долго. По-хорошему в такие моменты кто-то должен отвернуться, сказать что-то нейтральное, вспомнить о погоде, уйти. Но у нас всё давно было не по-хорошему.

— Вы мне не доверяете? — спросила я.

— Доверяю.

— Тогда почему...

— Потому что доверие и безопасность — не одно и то же.

Вот после таких фраз и начинаются настоящие проблемы. Не после «ты красивая» и не после «я скучал». После вещей, которые мужчина, как Яр, говорит с таким лицом, будто каждое слово перед этим приходится вытаскивать из груди пассатижами.

Я отвернулась первой. Иначе я бы действительно его поцеловала. Прямо там, между канатами и лодками, под крики чаек и с пакетом яблок в руке. А у меня всё-таки были остатки самоуважения и очень плохая координация в моменты сильного притяжения.

— У меня смена, — сказала я.

— Угу.

— И я всё равно узнаю, кто такой Власов.

— Ника...

— Не надо. Не сейчас.

— Ты упрямая.

— А вы мрачный шкаф с комплексом мученика.

Он вдруг усмехнулся. Совсем коротко.

— Это уже почти нежность?

— Нет. Это предварительное заключение.

— Хорошо. Я подожду окончательный диагноз.

— Не дождётесь.

— Посмотрим.

Я ушла, не оборачиваясь. Но спиной чувствовала его взгляд. Он шёл за мной, как тёплая тяжесть, как риск, как обещание, которое никто ещё не произносил вслух.

Вечером привезли старуху с приступом астмы, потом мальчика с разбитым носом, потом туристку с аллергией на мидии, хотя, казалось бы, если ты знаешь, что у тебя аллергия на мидии, не жри мидии в приморском городе с фанатизмом самоубийцы. К девяти я была уставшая, злая и почти благодарная за поток людей: он не оставлял пространства думать о Яре. Почти.

Около десяти Лидия Сергеевна велела мне подняться наверх и принести старые бланки из архива на чердаке. Я пошла, ворча себе под нос, потому что чердаки, архивы и ночные бумажки всегда пахнут либо пылью, либо сюжетными проблемами. Этот пахнул сразу обоими.

Папки лежали в низком шкафу, вперемешку с устаревшими журналами, коробками и пакетами лекарств, списанных ещё, кажется, в эпоху царя Гороха. Я искала нужный год и случайно вытащила не ту папку — старые выезды, экстренные случаи, журналы регистрации смертей и госпитализаций. Бумаги посыпались мне на ноги, как недовольные голуби. Я тихо выругалась, присела собирать и вдруг увидела знакомую фамилию.

Коршунов Д. С.

Сердце у меня сделало тот неприятный рывок, который медики обычно замечают сначала в других.

Я взяла лист. Дата — пять лет назад. Причина смерти — утопление на фоне шторма. Доставлен поздно. Тяжёлое переохлаждение. Реанимационные мероприятия без эффекта. Всё стандартно, сухо, страшно по-человечески именно своей сухостью. Но чуть ниже, в графе первичных данных, было что-то, что заставило меня нахмуриться. Несколько пометок карандашом, неофициальных, явно для внутреннего использования. Состояние зрачков. Ригидность. След от инъекции? Нет, я моргнула и перечитала. Или мне показалось? Запись была смазана, почти стёрта. Но сама формулировка уже застряла у меня в голове, как заноза.

Я медленно выдохнула.

— Нет, — сказала я вслух в пустой полутёмный чердак. — Нет-нет-нет.

Потому что одно дело — чужая трагедия, о которой шепчется весь город. И совсем другое — медицинская бумага, где шторм вдруг начинает выглядеть не единственной причиной.

Я стояла с листом в руке и чувствовала, как где-то далеко, очень далеко, но уже отчётливо собирается новый фронт. И он был куда опаснее погоды.

Глава 8 Яр

Люди думают, что самая тяжёлая часть потери — момент, когда тебе сообщают. Это не так. Там всё слишком громко, слишком конкретно, слишком живо. Настоящий ужас начинается потом. Когда мир не останавливается. Когда утром всё так же идёт дождь, в магазине продают хлеб, соседи здороваются, а тебе надо как-то научиться жить в доме, где один голос исчез навсегда. С тех пор я плохо переносил не только тишину. Я плохо переносил всё, что напоминало: жизнь умеет ломаться внезапно, без уважения к чужим планам.

Поэтому, когда на следующий день Ника начала меня избегать, я заметил это сразу.

Это звучит самодовольно, но нет. Просто я к ней уже прислушивался как к погоде. Не потому, что хотел — потому что организм решил, что она теперь часть среды. Я зашёл в кафе — она вышла за минуту до меня. Подъехал к медпункту с бумагами — Миша сказал, что Ника «ужасно занята с документами». Прошёл по рынку — краем глаза увидел знакомую куртку и успел только заметить, как она свернула в переулок, даже не подняв головы. Учитывая, что обычно она не упускала шанс сказать мне что-нибудь бодро-убийственное, это было почти официальным заявлением.

Я разозлился.

Не потому, что привык, чтобы женщины бегали за мной, боже упаси. А потому, что с ней уже всё было слишком настоящим, чтобы вдруг включать игры в «мне всё равно». Если злишься — скажи. Если боишься — тем более скажи. Если передумала — тоже. Только не исчезай с таким лицом, будто я должен сам догадаться, в