Ты - мой шторм - Яра Славцева

— Это было почти красиво, — сказала я тихо.

— Не привыкай.

— Уже поздно.

Мы смеялись. Потом целовались. Потом снова спорили о том, можно ли считать подгоревшую яичницу романтическим завтраком. А утром пришло сообщение от Лидии Сергеевны:

«Если вы оба живы и не утонули в чувствах, приходите к обеду. В городе ярмарка после шторма, надо кому-то есть пироги и раздражать население своим счастьем».

Я показала сообщение Яру. Он прочитал, фыркнул и сказал:

— Пошли раздражать.

— С удовольствием.

Иногда счастье — это не громкая точка. Это приглашение на пироги после шторма.

Глава 27 Яр

Город после шторма всегда похож на человека, который всю ночь плакал, а утром умылся и сделал вид, что просто аллергия. Всё вроде бы на месте, но внимательный взгляд замечает следы: прибитый к берегу мусор, перекошенные вывески, мокрые пятна на стенах, усталость в чужих глазах. И всё равно именно в такие дни Соль-Берег почему-то становился особенно живым. Будто стихия напоминала всем, что они здесь не зря — у самой кромки, на ветру, в постоянном риске, но зато по-настоящему.

На площади у рынка устроили маленькую ярмарку: кто-то продавал копчёную рыбу, кто-то — пироги, кто-то — мёд, будто мёд умеет чинить разбитые волнорезы и человеческие нервы. Люди смеялись громче обычного. После страха всем нужен хоть какой-то праздник. Даже если это просто горячий чай из бумажного стакана и музыка из старой колонки.

Мы пришли туда с Никой ближе к полудню. Она была в светлом свитере, джинсах и с волосами, которые ветер тут же растрепал так, словно официально заявил на неё свои права. Я шёл рядом и впервые за много лет не чувствовал, что мне надо кого-то спасать прямо сейчас. Странное состояние. Почти роскошь.

— На нас уже смотрят, — сказала она, не поворачивая головы.

— Пусть.

— Тебе легко говорить. Ты местный стихийный элемент.

— А ты теперь мой соучастник.

— Как романтично звучит уголовная статья.

Я усмехнулся и взял её за руку. Она не вырвалась. Даже наоборот — переплела пальцы крепче. Мелочь, а у меня внутри от этого снова стало тихо и правильно.

Тётя Валя увидела нас первой, вскинула руки так, будто лично выиграла пари с судьбой.

— Ну я же говорила! — торжествующе воскликнула она. — Я же видела, что вас рано или поздно смоет друг к другу!

— Валя, — устало сказал я, — можно без народного суда?

— Поздно. Народ уже счастлив.

Ника фыркнула и спрятала лицо у меня в плече на секунду. Я почувствовал её смех кожей. И, кажется, именно в такие моменты окончательно понимаешь, что влюблён не в красивую картинку. В живого человека. В его смех у тебя в вороте. В то, как он ругается на слишком горячий чай. В привычку толкнуть тебя локтем, когда кто-то говорит глупость.

Лидия Сергеевна стояла у стола с пирогами и видом женщины, которая официально снимает сливки с собственной правоты.

— Я вас поздравляю, — сказала она. — Весь город пережил шторм. Теперь переживёт ещё и ваш роман.

— Это угроза? — спросила Ника.

— Это прогноз.

Мы взяли чай, пироги и отошли ближе к краю площади, где было меньше людей и больше вида на воду. Море сегодня было спокойнее. Не мирное — море вообще редко бывает мирным, — но уже без той злой чёрной ярости, что ещё двое суток назад билась о берег. Я смотрел на него и вдруг понимал: оно больше не кажется мне единственным собеседником. Рядом стояла Ника. Этого было достаточно, чтобы мир немного перестроился.

— О чём думаешь? — спросила она.

— Что ты всё-таки осталась.

— А ты всё-таки не утонул в своём упрямстве.

— Не факт.

— Это верно.

Она откусила пирог, зажмурилась от горячего и выругалась шёпотом. Я засмеялся.

— Не ржи.

— Не могу. Ты прекрасна.

— Я обожгла язык, Коршунов.

— И всё равно.

Она посмотрела на меня долгим, тёмным, уже родным взглядом. Потом сказала тихо, почти без шутки:

— Знаешь, я ведь сначала думала, что ты — просто очень плохая идея.

— А теперь?

— А теперь ты очень плохая идея, без которой мне слишком хорошо.

Я поставил стакан на перила и взял её лицо в ладони. Прямо посреди площади, под взглядом половины города, под крик чаек и запах пирогов. Пусть смотрят. Пусть знают. Мне впервые в жизни было не страшно, что кто-то увидит, как много для меня значит другой человек.

— А ты, Белова, — сказал я, — моё первое взрослое стихийное бедствие.

— Господи, это, наверное, должно быть мило?

— Это очень мило.

— Тогда у тебя тяжёлый случай.

— Согласен.

Я поцеловал её. Не жадно. Спокойно. Долго. Так, как целуют не потому, что вот-вот потеряешь, а потому что уже нашёл. Когда мы отстранились, Ника смотрела на меня с той самой смесью нежности и издёвки, которая, кажется, будет сводить меня с ума до старости.

— Ну всё, — сказала она. — Теперь нас точно официально объявят местной катастрофой.

— Пусть.

— И тебе не жалко репутацию?

— У меня раньше была репутация мрачного психа, который живёт ради штормов.

— А теперь?

Я обнял её за плечи, притянул к себе и посмотрел на море.

— А теперь у меня есть ты. Репутация переживёт.

Она усмехнулась, но прижалась крепче. И вот так мы и стояли — на ветру, среди мокрого, смеющегося, живого города, который только что пережил шторм и всё равно выставил пироги, музыку и людей на солнце. Не потому что ничего не случилось. А потому что случилось многое, и жить всё равно надо дальше.

Наверное, в этом и был весь смысл.

Не в том, чтобы никогда не тонуть.

А в том, чтобы однажды встретить человека, рядом с которым впервые хочется не выживать — жить.