Ты - мой шторм - Яра Славцева

Она вздрогнула, будто от пощёчины. И я возненавидел себя за тон, но уже было поздно.

— Я не лгу.

— Тогда скажи.

— Это касается...

— Меня? Дэна? Власова? Тебя? Какой вариант выбрать, чтобы угадать?

— Не надо так.

— А как надо, Ника? Очень вежливо? После того как ты уже второй раз решаешь, что мне можно знать, а что нет?

Она отбросила одеяло, встала, на ходу натягивая свитер. Движения были резкие, почти злые. Я слишком хорошо знал этот режим: сначала защита, потом нападение, а за этим уже паника.

— Ты подглядывал мой телефон?

— Он лежал экраном вверх.

— Это не ответ.

— А твой «неважно» — не объяснение.

Она отвернулась, проводя ладонями по волосам. Я видел, как у неё дрожат пальцы. И всё равно не мог остановиться. Потому что в этот момент болело уже не только прошлое. Настоящее тоже.

— Что ты скрыла?

— Я ничего не...

— Хватит.

Голос у меня сорвался сам.

— Хватит, Ника. Я не вынесу, если ты сейчас опять начнёшь решать за меня.

Она резко повернулась.

— А я не вынесу, если ты опять всё сведёшь к тому, что один страдаешь правильно!

— Это не про страдание! Это про доверие!

— Я пытаюсь тебя защитить!

— Я не просил!

— Иногда люди не просят, потому что слишком привыкли умирать стоя!

Тишина после этой фразы была оглушительной. Море шумело за окном, печка щёлкнула, где-то скрипнула доска — а между нами встало всё, что каждый пытался не договаривать.

— Что в сообщении? — спросил я уже очень тихо.

Она закрыла глаза.

— Угроза.

— От кого?

— Не знаю.

— Что именно?

— Что если я продолжу копать, мне лучше «не захлебнуться». И что тебе не понравится то, что я уже не всё тебе сказала.

У меня холодно сжалось внутри. Не из-за угрозы даже. Из-за последней части.

— И они правы?

Она молчала.

— Ника.

— Есть ещё кое-что.

— Что.

— В районной базе я нашла упоминание о неучтённой поставке препарата. А потом ещё... ещё выяснила, что за день до шторма кто-то вызывал медиков к причалу до официальной тревоги. Мужчина, спутанность сознания, отказ от госпитализации. Я не была уверена, что это Дэн.

— И не сказала.

— Я хотела проверить!

— И не сказала.

Она шагнула ко мне.

— Послушай...

— Нет, это ты послушай.

Я встал.

— Ты знала. Ты опять знала больше, чем сказала. После всех разговоров. После обещания. После того, как смотрела мне в глаза.

— Я боялась за тебя!

— А я просил тебя быть за меня?

— Я любила тебя!

— А любить — это врать?!

Она отшатнулась так, будто я действительно ударил её. У меня самого в груди всё оборвалось от этой фразы. Но вернуть было уже нельзя.

— Яр...

— Ты решила, что имеешь право выбирать, с чем мне жить?

— Нет.

— Именно это ты и сделала.

Она смотрела на меня огромными тёмными глазами, и в них уже стояла не только злость. Боль. Та самая, от которой хочется немедленно заткнуться и прижать человека к себе. Но если бы я сейчас её коснулся, я бы сам себя потом презирал. Потому что нельзя одновременно требовать правды и делать вид, что предательство не задело.

— Я не хотела так, — прошептала она.

— А как ты хотела?

— Я хотела успеть до того, как ты всё разрушишь.

— Поздравляю. Разрушила ты.

Эта тишина потом ещё долго будет звучать у меня в голове. Дольше, чем крики. Дольше, чем признания. Потому что именно в ней мы оба поняли: сейчас ломается не ссора. Доверие.

Она первой отвела взгляд. Потом очень медленно взяла куртку со стула.

— Я уйду, — сказала она.

— Да.

— И это всё?

— А чего ты ждёшь?

— Не знаю. Что ты остановишь. Что скажешь, что тоже боишься. Что...

Она осеклась.

— Неважно.

— Вот именно. Снова неважно.

Она застыла у двери. Потом, не оборачиваясь, тихо сказала:

— Я не врала тебе о главном.

— А о чём?

— О том, что люблю.

Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась.

Я остался на станции один, посреди комнаты, в которой ещё пахло ей, нашей ночью, печкой и грядущей катастрофой. И самое мерзкое было в том, что я всё ещё любил её ровно так же сильно. Может, даже сильнее.

Просто теперь это чувство стояло по колено в битом стекле.

Глава 20 Ника

Есть боль, которой ты боишься заранее. Потери, смерть, диагнозы, звонки среди ночи — к ним хотя бы морально готовишься, даже если это ничего не меняет. А есть та, которую ты создаёшь собственными руками, почти из лучших побуждений, и потому потом ненавидишь себя особенно ярко. Я шла по набережной от станции к медпункту, и мне казалось, что весь город слышит, как во мне что-то рвётся.

Я не плакала. Не потому, что сильная. Просто у меня слёзы всегда приходят позже, когда уже поздно кому-то что-то доказать. Сначала у меня включается режим санитарной обработки: дойти, дышать, не рухнуть. Море справа было серым, злобным, ветер бил в лицо, чайки орали как одержимые, а мне хотелось только одного — лечь где-нибудь между волнорезом и мусорным баком и не вставать недели две.

В медпункте было светло, тепло и беспощадно обычно. Жизнь не остановилась. У женщины гипертонический криз, у ребёнка температура, у старика приступ подагры, у Миши сломалась ручка, что по его лицу выглядело почти как национальная трагедия. Я вошла, и Лидия Сергеевна сразу подняла на меня глаза. Опытные женщины умеют читать катастрофы по походке.

— Что случилось? — спросила она тихо.

— Всё.

— Содержательно.

— Мы поссорились.

— Это я и без диплома вижу. Насколько плохо?

Я посмотрела на неё.

— На уровне «он сказал, что я разрушила всё».

Лидия Сергеевна медленно сняла очки.

— А ты разрушила?

Я сжала челюсть.

— Частично.

— Тогда не стой столбом. Иди работай. Потом пострадаешь.

Ненавижу, когда умные люди говорят правильные вещи не тем тоном, который позволяет красиво рухнуть.

Я работала. На автопилоте, с каменным лицом, с внутренним ощущением, что у меня вскрыли грудную клетку и забыли зашить. Несколько