Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Улыбка у него была простецкая, открытая – до ушей. И весь он выглядел на зависть крепким и ладным, и по лицу его, по всему его облику, заметно было, что он не ропщет на судьбу и вполне доволен своей участью.

Я спросил, с интересом разглядывая этого парня:

– Где же ты теперь вкалываешь?

– В экспедиции… Производим археологические раскопки древних городищ… В общем, экспедиция эта – от академии наук, понимаешь? Ученых всяких навалом. Ну а я при них состою в работягах. Старшим – куда пошлют.

– И нравится?

– А конечно! Заработки приличные. И работенка тоже подходящая. Как я человек простой… Всю жизнь в лагерях жидкие щи хлебал, ломом подпоясывался… Мне не привыкать. Да ведь и образование мое – сам понимаешь. Неполное начальное. Это ты один такой у нас – и грамотный, и талант имеешь. Твое дело, ка-а-анешно, особое!

– Он вообще везучий, – поддакнул Гога.

– Везучий, – убежденно сказал Иван, – ясное дело!

– Да какой я везучий, – уныло махнул я рукой, – где оно, это везенье? В чем? Наоборот.

– Ну как же! – ответил Иван. – Мне Гога рассказывал, все уши прожужжал… Зашел в Союз писателей, рванул там валюту – и в кабак. Чем не жизнь?! – Он прищурился. – Скоро небось в большие люди выйдешь, с нами и знаться не захочешь.

– Эх, да все это, ребята, не так, – проговорил я, запинаясь, – вранье это все… Говоря по совести, дела мои дрянь.

И внезапно – внезапно для себя самого – я откровенно, без прикрас, рассказал ребятам обо всем, что со мною нынче случилось. Передал им разговор с Сартаковым. И сообщил подробности последней нашей встречи с Рашпилем на воровской малине. Мне трудно было говорить. Но я устал и отчаялся, и гордыня моя на морозе ослабла. Да и какой был смысл теперь кривляться и что-то утаивать?

Ребята слушали меня молча, изумленно. Затем Иван сказал, крякнув и поджимая губы:

– Вот, значит, как! Ай-яй. Что ж, перекурим это дело – обдумаем… Ты – погоди!

Он отошел за папиросами. Я повернулся к Гоге – пристально глянул ему в глаза. Мне казалось, что Гога будет насмехаться, иронизировать надо мною. И ждал этого – с каким-то даже вызовом. Но нет; вид у него был не насмешливый, а скорее, грустный.

– Сколько же у тебя наличных? – спросил он тихо.

– Мало, брат, – пробормотал я, – пара копеек всего. Эх, да что…

– Ну так держи! – Он торопливыми пальцами расстегнул тужурку. – Я кое-чего подшиб, подработал. Не знаю, то ли наконец фарту набрался, то ли рука начала привыкать, но нынешний вечер был удачным. Мы с Ноздрей, часа два назад, приличного фраера накололи. Жирный достался сазан, наваристый… Грошей, правда, оказалось негусто, но зато среди багажа попался чемоданчик – небольшой такой, плоскинький уголок, – с чем, как ты думаешь? С серебром! Всякие там ложечки, вилочки, то да се…

Сообщая все это обычной, бойкой своей скороговорочкой, Гога одновременно рылся в карманах пиджака, вытаскивал мятые бумажки, разглаживал их в ладонях.

– Вот, держи! – Он сунул деньги мне в руку. – Долг платежом красен… Тут три сотни. Мало, конечно, смех, но – на первый случай.

– А кстати, – спросил я, пряча бумажки, – где сейчас Ноздря?

– Отвалил, – сказал Гога, – поволокся к фарцовщикам – искать покупателя.

– Послушай-ка… – Я запнулся на миг. – Ты Ноздре не говори. Не стоит… ладно?

– О чем это ты? – спросил Гога. И потом: – Ах вот что… вообще-то, ты прав, пожалуй. Трепаться – зачем? – И он мигнул, понимающе.

Вернулся Иван. Вскрыл пачку «Беломорканала». Щелкнул ногтем по донышку, выскочили три папироски. Одну он сейчас же ухватил зубом, зажал в углу рта. Две других предложил нам. Мы задымили. И погодя Иван сказал, задумчиво покусывая папиросный мундштук:

– Н-да. Положение твое действительно тухлое. Но что-то делать надо, так оставлять нельзя. Пропадешь. Скажи-ка… – Он опустил на плечо мне тяжелую свою лапу. – Только честно, браток: хочешь со мной – в экспедицию?

– Хочу, – ответил я радостно. – Мне теперь все равно куда, лишь бы была работа.

– Значит, согласен, – протяжно проговорил Иван, – хорошо… – Он поморщился, чмокнул губами. – Тогда вот что. Я здесь как раз с начальником, с завхозом экспедиции. Приехали кое-какие грузы получать. Он мужик толковый, свойский. Бывший майор, фронтовик, с ним можно поладить… Идем-ка к нему! Объяснишь ему все, расскажешь, авось он и согласится зачислить тебя в наш отряд.

Глава 4

Земля легенд и тайн

Экспедиция, в которую я попал, была большой, комплексной; она занималась не только археологическими раскопками, но также и этнографическими исследованиями. В сущности, основной ее задачей было изучение тех путей, по которым шла колонизация русскими полярной этой части материка.

История освоения великих азиатских рек Оби и Енисея любопытна и несколько необычна. Необычна хотя бы уже потому, что по рекам этим землепроходцы двигались не сверху вниз, не по течению (не так, скажем, как Ермак по Иртышу или Франциско де Орельяно – по Амазонке), а наоборот – снизу вверх, поднимаясь от устья к истокам. Этому есть свои причины. Дело в том, что колонизация здесь шла в основном из Архангельска – вдоль побережий северных морей. Издавна и упорно стремились новгородские поморы на Восток и к началу XVII столетия (в этом именно веке началось широкое освоение всей Центральной и Восточной Сибири) успели уже основательно исследовать обское устье. Место это интересовало их не случайно. Именно там находилось знаменитое Лукоморье, то самое, о котором издревле рассказывались необычные вещи…

«Суть горы зайдуче луку моря» – так, например, начинается одно из сказаний Первоначальной летописи, посвященное тайнам и чудесам Лукоморья…

«Суть горы зайдуче луку моря…» Лука эта образуется в низовьях Оби, в том месте, где желтоватые, медленные воды ее сливаются с бурной и пенистой рекой Таз. Местность эта труднопроходимая, поросшая дикой тайгой. По древним преданиям, некогда здесь обитало таинственное племя мангомзи[55]. Мангомзи жили якобы в каких-то тайных пещерах, сплошь осыпанных драгоценными каменьями; в таких пещерах, где стены были алмазными, а своды – из яшмы, рубинов и горного хрусталя. И где-то в самом сердце Лукоморья, в темных недрах его, таилось капище туземцев; они приходили туда поклоняться своему идолу, – откованному из чистого золота (в летописях идол этот называется Золотой Бабой), – и приносили сказочные дары. И это все – Золотая эта Баба и сокровища пещер, – все казалось тогда реальным, истинным; легенды о Лукоморье ходили по Северу с незапамятных времен, достигали даже Европы. Над пустынными скалами Обской губы как бы растекалось, маня, золотое сияние, мерцали и брезжили отблески