Поднебесная: 4000 лет китайской цивилизации - Майкл Вуд

священным долгом как правителя Поднебесной было поддержание порядка, унаследованного от предков. Именно эта разница в восприятии вкупе с неспособностью достичь взаимопонимания по вопросам торговли позже послужит основой для мощнейших потрясений. А они, в свою очередь, станут определяющим фактором не только для отношений Китая с внешним миром, но и для борьбы за модернизацию внутри страны — причем с той поры и до нынешних дней.

Цяньлун покидает престол

Однако в Китае горизонт был по-прежнему затянут тучами. У тех, кто обладал властью, богатством или положением, особенно у представителей среднего класса в процветающем центре долины Янцзы, жизнь была прекрасна. Писатель Шэнь Фу‹‹5››, родившийся в семье чиновников в очаровательном городе Сучжоу с его древней культурой, не видел на горизонте ни облачка. В своей знаменитой книге «Шесть записок о быстротечной жизни» он отмечает, что родиться в состоятельной семье в 1763 г., или, как он выразился, на 27-м году правления императора Цяньлуна, было настоящей привилегией — по сути, выигрышем в жизненной лотерее: «Небеса благословили меня, и жизнь в те времена не могла быть сытнее. Это была эпоха великого мира и безбрежного изобилия».

Именно так все выглядело для жителей богатых городов долины Янцзы, чей уровень жизни был не ниже, чем в целом по планете. Но в глуши, особенно на границах, картина складывалась иная. Надпись, установленная в 1783 г. перед храмом Мацу в Мэйшане‹‹6›› местной общиной, отражает иной взгляд. Этот город находится в одной из двух десятков больших бухт, разбросанных вдоль береговой линии провинции Фуцзянь. Его причалами пользовались рыболовецкие флотилии, а также торговцы, которые вели дела с иностранными судами, направлявшимися в порт Цюаньчжоу. Здесь функционировала контора чиновника, отвечавшего за таможенный досмотр. Начиная с 1760-х гг. обстановка на побережье неуклонно ухудшалась. Дислоцированные здесь войска время от времени бунтовали из-за невыплат жалованья, а когда появились пираты и «бандиты побережья», обложившие торговцев незаконными поборами, торговля пришла в упадок. Затем, в 1781 г., правительство был вынуждено принять жесткие меры в отношении гарнизона, дислоцированного в Чун-у, уезд Хуэйань. В городе находилась одна из военно-морских баз 62-тысячного воинского контингента, размещенного в гаванях вдоль побережья провинции Фуцзянь. Восемьсот пятьдесят солдат, стоявших в Чунву, обязаны были прикрывать большой порт Цюаньчжоу, находившийся неподалеку, но вместо этого они занялись вымогательством, мешая местным торговцам и угрожая стабильности зерновых поставок. По этой причине центральные власти направили в город свежие войска, которым было приказано арестовать весь гарнизон поголовно.

Проблемы не ограничивались только побережьем. Во внутренних районах провинции Фуцзянь бесчинствовали организованные группы нищих и разбойников, вымогавших у местных жителей продукты. В конце XVIII в. по всей стране, но особенно в приграничных районах, участились случаи бандитских вылазок, крестьянских волнений, локальных мятежей. Как отмечал один британский наблюдатель, скудно оплачиваемые чиновники на местах были перегружены работой, но помощь центра требовалась им как раз в тот момент, когда центр всеми силами старался отстраниться от местных проблем. Справедливости ради стоит повторить, что с задачами такого масштаба не сталкивалось ни одно правительство в мире. Тем не менее, как и в конце эпохи Мин, транслируемые из центра на периферию настроения напрочь блокировали преодоление трудностей.

Благополучию «высокой» Цин угрожали сразу несколько проблем, сошедшихся воедино и наложившихся друг на друга, причем некоторые из них были для Китая едва ли не вечными. Например, в деревне власти в конце XVIII столетия столкнулись сразу с несколькими крестьянскими восстаниями: милленаристские культы и тайные общества вновь раздували пламя недовольства, которое в сложившихся тогда условиях мгновенно перерастало в бунты. Повстанцы были в состоянии мобилизовать довольно крупные армии, угрожавшие не только отдельным уездам и целым провинциям.

В 1796 г., в возрасте 84 лет, Цяньлун отрекся от престола. Свое решение государь объяснил тем, что, отметив шестидесятилетие правления, он не имеет морального права царствовать дольше: это было бы неуважением к его деду Канси, который провел на троне 61 год и которого все считали самым выдающимся правителем государства Цин. Император отрекся в пользу сына, который принял имя Цзяцин.

Первые три года наследник был чисто номинальной фигурой, поскольку Цяньлун как «почетный император» по-прежнему сохранял в своих руках реальную власть. Цзяцин (Айсингиоро Юнъянь) сделался полновластным государем лишь после смерти Цяньлуна в начале 1799 г. В том же году в результате битвы при Серингапатаме англичане окончательно закрепились на юге Индии. Доходы Ост-Индской компании за четыре года выросли почти вдвое, и она обратила свой взор на восток — на торговлю с Китаем.

С этого момента Поднебесная все больше погружалась в неприятности. В их ряду, помимо всего упомянутого, выделялись бунты этнических меньшинств на юге — так, мятеж народности мяо продолжался десять лет, — и даже покушения на жизнь императора, у которого было много врагов среди обиженных им изгнанников. Экономика страдала из-за огромного оттока серебра, которым оплачивались импортные товары, такие как опиум и хлопок. Срединная империя уже стала частью мировой экономики, хотя формально еще не дала на это своего согласия.

В то же время императорские советники продолжали настаивать на использовании древних поучений Конфуция ради поддержания гармонии, стабильности и иерархии. Бюрократия по-прежнему комплектовалась посредством старой экзаменационной системы, не менявшейся с XIV в. Для ее представителей перемены и инновации были угрозой стародавнему нравственному порядку и традициям государственной власти, олицетворяемой мудрым государем. Неортодоксальные идеи и чужеземные обычаи не соответствовали китайскому пути, даже если технологии варваров были очевидно полезны. Но такой подход порождал фундаментальный вопрос, который будет обсуждаться на протяжении последующих двухсот лет. Способна ли великая традиционная цивилизация вобрать в себя некоторые преимущества современности без тотального принятия самой современности? Или же цивилизационные обыкновения укореняются настолько глубоко, что лишь всесокрушающая революция может обеспечить требуемые перемены?

В начале XIX в. немногие решались затрагивать эту тему; монархия во главе с Сыном Неба оставалась несомненным образцом. Тем не менее для интеллектуалов‹‹7››, живших в культурных центрах дельты Янцзы и в провинции Гуйчжоу, современность становилась все более привлекательной. Наблюдаемые же в 1780-х гг. сожжения книг, эксцессы цензуры и нападки на историков и писателей, которые обвинялись в антиманьчжурских настроениях, повергали людей духовного труда в глубочайшую тревогу.

Как мы видели, еще в позднеминскую эпоху появление частных академий привело к конвергенции конфуцианской философии и политического активизма; это стало прямым ответом на неспособность империи Мин соответствовать идеалам имперского государства. Сейчас повторялось нечто похожее. Ученые и мыслители, имевшие прочные связи с купеческими элитами юга, реагировали на социальные, интеллектуальные и экономические сдвиги, вызревавшие более ста лет. Они предлагали