Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Продолжается ли на Земле первозданный творческий акт зарождения и развития из клетки более совершенного организма? Или навсегда отошли в прошлое температурные и прочие условия, при которых этот акт лишь и возможен, и Земля доживает свой срок, ничего не возрождая (в первозданном, исходном смысле) и не восстанавливая в своем биологическом балансе и только лишь расходуя то, что когда-то было ей «дано»?

Вероятно, дело обстоит так, что первичные микроорганизмы, зарождаясь в давние, первозданные времена, не имели врагов и все были в одинаково благоприятных условиях для своего возникновения. Теперь же, когда развились тысячи тысяч более совершенных существ, если даже и возникают, возрождаются первичные, самые изначальные живые организмы, точно воспроизводящие первозданные, они мгновенно пожираются более совершенными организмами.

Делаю эту запись на склоне огромного оврага, у подножия «Королевки». Овраг густо зарос ольхой. Внизу напористой, тугой струей шумит, размывает корневища ручей. Жарко, стоят солнечные дни. Настежь распахнуты жаждущие оплодотворения зевы медуниц. По ним ползают, зарываются в глубину пчелы. Откуда пчелы? Ведь партизаны залили у населения все ульи водой, чтобы ничего не осталось немцам. До отказа раскрылись навстречу солнцу и ветреницы, чистые, как евангельское «Благовещение». Вечером настойчиво пели соловьи и на болоте раздавалось тихое мурлыканье, блеянье бекасов, голубиный стон, хлюпанье, сопение — неукротимые весенние, сокровенные звуки—«бред бытия» (Пастернак).

Переехали в Лужкове. Ходил в Политотдел в Рогаткино, получил партийный билет № 6400661.

16 мая.

Откладывал запись. Двое суток провел у летчиков. Выровненное, выглаженное катками и присыпанное песком поле. Оно еще как следует не просохло после стаявшего снега. По голой его поверхности, лишенной травы, бегают, быстро-быстро семенят пятипалыми лапами скворцы. Особенно их много на стоянке истребителей, замаскированных на краю поля. Они так и шныряют среди колес, выхватывая, вытаскивая своими пинцетами дождевых червей из черных дырочек, просверленных в земле. Вихревой гул самолетов, берущих разгон на стартовой дорожке, их совершенно не пугает.

Ночевал в общежитии летчиков (кирпичное двухэтажное здание без крыши, с окнами, заколоченными фанерой).

Странное ощущение, словно я двое суток прожил среди московских десятиклассников, хорошо знакомых мне по моей работе в родительском комитете 125-й школы. Все летчики очень юные. Они много, уже слишком много пережили, загорели, возмужали, но не только не сбросили с себя чего-то коллективно-школьного, а, наоборот, еще сильнее это закрепили фронтовым братством. Атмосфера клятвенной дружбы и железной взаимной выручки. Весь стиль общения друг с другом заметно культурнее, нежели в стрелковых частях.

Сначала замполит дал мне ясно понять, что я здесь лишний: в частях воздушной армии своя авиапресса, свои корреспонденты. И действительно, ни наша армейская газета, ни вся Ударная не имеют к летчикам никакого отношения. Мне помог билет члена Союза писателей.

Истребительным полком командует подполковник, грубоватый и неприветливый. Полная противоположность ему — очень приятный, культурный начштаба, полковник Шехо-вецкий. Он уговаривал меня, настойчиво убеждал заняться летчиком Симоновым, старшим лейтенантом. По его словам, это — Корчагин в авиации.

Фашист сбил Симонова на высоте семь тысяч метров.

Перелом основания черепа, ноги смяты доской приборов

управления; ногу отняли, когда Симонов был еще в бессознательном состоянии.

Когда действие наркоза прекратилось и Симонов до конца осознал, что с ним стряслось, у него появилось такое чувство, будто не ногу у него отняли, а обрезали крылья и навсегда отняли у него небо.

Жизнь потеряла всякий смысл, и он тут же, в госпитале, начал морить себя голодом.

В конце концов Симонова все-таки подняли с койки, поставили на одну ногу и на костыль. Но желание жить не возродилось в нем, и, когда дня через два он упал от слабости на тротуар, это его даже обрадовало, он сказал самому себе: «Так и надо!»

Он пошел на Белорусский вокзал, чтобы броситься под поезд и, как Анна Каренина, смотрел под колеса.

И вдруг он вспомнил о матери и об отце. Пропустил три состава. Все-таки подло с ними не попрощаться.

В родную деревню он вошел ночью. Ведь его крылья были гордостью не только отца и матери — им гордился весь район. А теперь он — калека...

Но именно здесь, в родном гнезде, откуда однажды он вылетел в большой мир, теперь в первую же ночь он понял, что он еще не погиб, зто еще не конец, нет — он будет еще в небе! Он туда поднимется! Он опять станет в строй — крылом к крылу — со своими товарищами и схватится с врагом как равный с равными, а не как калека.

Мяса и молока в родном доме было вволю — мускулы начали наливаться опять.

Гризодубова помогла Симонову достать хороший протез. Долго, мучительно долго пришлось доказывать многочисленным комиссиям, что он совсем не инвалид, что может летать и уничтожать врага. Было унизительное чувство оттого, что вынужден показываться на людях в плохом обмундировании, выданном в госпитале: ворот гимнастерки не сходился на могучей шее.

Наконец ему разрешили пробный полет. Прошло отлично. Потом шесть «провозочных» полетов — на втором месте рядом с тобой сидит инструктор и следит, как ты справляешься с управлением самолетом. Выдержал и это испытание.

Он снова в родном полку,— его долго не пускают в боевое задание, боятся ответственности. Симонов жалуется коман-

диру дивизии. Командир дает разрешение. И все-таки еще проба: десять кругов над аэродромом и десять посадок.

После этого неожиданный удар — запрет пилотировать. Тогда больше ничего не остается — он вырвался в небо, никому ничего не сказав, самовольно сел на истребитель, вылетел в бой и сбил немца. Так был открыт новый счет сбитых Симоновым самолетов.

Симонову летать трудно: коленный обжим его протеза ограничивает ход ручки управления, когда надо делать фигуры высшего пилотажа. Фигуры получаются в замедленном темпе, но ему все равно удается сбивать врага. Теперь он — командир звена.

Вот моя запись под диктовку Симонова:

«Выполняя задание по прикрытию своих войск, в составе четырех истребителей, на высоте 3200 метров заметил двух «фокке-вульфов-190». Они шли со стороны солнца. Сам я находился в противоположной стороне на отдалении 7—8 воздушных километров.

Немцы, заметив наши самолеты, перешли в набор высоты, что, не замедлив, сделал и я. Я шел ведущим. Группа поднялась вместе со мною.

Таким образом, немцы и мы поднялись на 600 метров, это заняло минуты две. После того как немцы заметили, что мы повторяем их тактику, они решили немедленно атаковать нас с ходу.

После первой атаки бой продолжался на виражах. (Вираж — замкнутая кривая без набора и потери высоты с установленной, постоянной скоростью.) После