Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

второго виража захожу немцам в хвост ведомого самолета. Немец, опасаясь быть сбитым, отвалил вправо, во внешнюю сторону. Продолжая виражить, захожу в хвост ведущему. Сблизившись на дистанцию 100 —150 метров и взяв пушкой упреждение, я дал продолжительную очередь. От фонаря немца посыпались искры. Самолет противника сорвался в штопор. Потеряв высоты метров 800, он пытался выйти из штопора. Я спикировал за ним и дал еще очередь. Немец врезался в землю».

Я спросил Симонова: какая книга произвела на него самое сильное впечатление в юности?

«Спартак»! После прочтения жажда стать сильным, чтобы к тебе никто не смел прикоснуться пальцем и чтобы ты всегда мог защитить от подлецов других. Гири, гантели, штанги.

16 В. Ковалевский

Сделавшись силачом, никогда никого не бил. Только один случай в ресторане — он «внушал» хулигану правила поведения, тот ударил его по лицу, тогда Симонов полуударом свалил его с ног.

Родился Симонов под Москвой. Окончил ФЗО-39 при московских бойнях, стал там рабочим. В бригаде было шестнадцать человек, и по норме ей полагалось разделать за рабочий день 400 штук рогатого скота. Симонов «раскрывал паха», потом перешел на «бабки».

Потом планерный кружок при бойнях, аэроклуб без отрыва от производства. Наконец, лётная школа, и вот Симонов —летчик-истребитель.

Симонов говорит, что отношения с товарищами-летчиками у него изменились после того, как он стал «инвалидом»: товарищи стали сдержаннее, чуть-чуть отчужденнее.

Я спросил его, а нет ли здесь излишней мнительности Он ответил: «Может быть...»

Симонов заметно отличается от своих товарищей, и это, наверно, естественно. Сосредоточен на самом себе. Общителен и даже шутлив, но не так непринужденно, как другие. Он ровен одинаково со всеми, друзей у него нет. Говорит, что попытки завязать дружбу были неудачны, приходилось раскаиваться после доверчивой откровенности.

Отталкивает его отношение к женщинам. Он убежденный женоненавистник. Так и говорит: «Я смотрю на них, как на цветок: понюхал и бросил».

С наивным цинизмом просит объяснить — не болезнь ли это у него: дольше пяти дней не может «иметь дело» с одной и той же женщиной.

Где причины такого уродства в сексуальных потемках этого человека? Найти их трудно, надо начинать с младенчества и с юности, а времени у нас с ним нет, несмотря на всю его готовность обнажиться до дна. Работа по разделке туш на бойне, «раскрывание паха» тоже не прошла для него, по-видимому, бесследно.

До войны у него все-таки был длительный роман (года полтора). Она ради Симонова бросила мужа, хотя сам он предостерегал ее, что вся эта любовь ерунда и что не надо бросать мужа. Но в конце концов он сам предложил ей оформить брак. На этот раз отказалась она: «Я старше тебя на семь лет. Я не хочу тебя связывать. Тебе еще надо охотиться за такими дурочками, как я. Но я всегда буду тебя любить — ты моя страсть, моя настоящая любовь».

Вскоре он сошелся с какой-то казачкой. Выдал ее за свою сестру и стал обманывать свою прежнюю привязанность. Но она догадалась, произошел разрыв.

Симонов не может понять, хотя отчасти и соглашается, что от нас самих зависит лживость некоторых женщин, их неверность. На этот счет у Симонова полнейшая путаница в голове. Моральный облик мужчины придает любовным отношениям тот или иной стиль, характер. Симонов сам ищет не очень стойких женщин.

Он тяготится своей малокультурностью, недостатком образования. Жаждет иного общества. Несколько раз возвращался к этой теме. Его тяготит скука (это на войне-то!), как он говорит: однообразие лётной жизни. «В общежитии нет книг и пойти некуда».

18 мая

Аэродром. Землянка летсостава. Нары в два этажа. В углу бак с питьевой водой. Солома на нарах, солома на земляном полу. Несколько летчиков отдыхают, спят на нарах, прямо на соломе, не снимая комбинезонов. Среди них — Симонов.

Тревога! Два выстрела из ракетницы: белый и зеленый сигнал. Летчики вскакивают, прыгают с нар и все до одного выскакивают наружу. Я — за ними. Самолеты тут же, метрах в двадцати. Механики и летчики мгновенно отбрасывают сосенки, маскирующие машины, и вот они уже как бы припаяны к истребителям — все на своих местах.

Кто-то кричит: «Фоккеры над аэродромом!»

Буквально минуты через две — отбой. Летчики снова спускаются в землянку и засыпают на той же самой соломе. Но Симонов больше не ложится, говорит, что днем почти никогда не может уснуть. Сегодня он уже успел сделать два боевых вылета (подъем был в 3.30 утра). По его словам, больше всего утомляет сидячка в кабине самолета в первой боевой готовности: жарко — сидеть приходится в теплом комбинезоне и в шлеме.

У Симонова синяки на шее и марлевая наклейка на скуле. Два дня назад при вынужденной посадке (отказал мотор) его чуть было не задушила рукоятка управления. При ударе о землю доски пола проломились, в кабину набилась земля. Когда к Симонову подошли, он был еще без сознания. Из ближайшего госпиталя прибежала медсестра, хотела было перевязать его. Но, придя в себя и увидев ее на крыле, он крикнул: «Эй, мелочь, уйдите отсюда, не царапайте плоскостей! »

На другой день он опять уже летал.

Сейчас полковник Шеховецкий вызывает ведущего звена Симонова и его заместителя Зайцева и передает им задание из штаба воздушной армии: «Тройке прикрывать район «Новый путь» и два километра севернее. Туда сейчас выходят ИЛы на штурмовку».

И вот уже рыжая пыль замглила аэродром, от стартовой дорожки оторвалась тройка Симонова.

Почти в ту же самую минуту вижу, как стороною, низко, точно стараясь сбрить верхушки деревьев, пронеслись на штурмовку ИЛы. Над ними висят, не отстают наши истребители, поднявшиеся с другого аэродрома, чтобы тоже охранять их от вражеских «мессершмиттов».

Жарко, душно. Сидим под елочками. Разговор то и дело возвращается к гибели летчика Соловьева, сбитого вчера фашистами.

Мучительная смерть. По какой-то причине (может быть, обнаружив в воздухе непоправимое повреждение) он оторвался от своих и вдруг бросился в лобовую атаку на трех «фоккеров». А выше Соловьева шло еще восемь «фоккеров», они его моментально зажгли. Самолет Соловьева загорелся над вражеской территорией. Видно было пламя внутри кабины. Соловьев все-таки дотянул до наших боевых порядков и здесь выбросился с парашютом. Но уже все на нем горело (на руках потом были обнаружены ожоги до самых костей). Парашют раскрылся, но пламя тотчас же перекинулось с одежды на стропы парашюта. Соловьев видел, как и они горят. Он видел свою гибель. Несколько строп оборвалось, парашют вытянулся, как тряпка, и дальше, с высоты тысячи метров, Соловьев