Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Настроение у летчиков невеселое,— немцы получили много новых истребителей. Они бросают их большими группами. Летчики утомлены, их то и дело вызывают по боевой тревоге, мечтают о плохой, нелётной погоде.

Нарастающий гул — возвращаются наши ястребки (ЯК-9). Полковник Шеховецкий бежит на старт сажать машины. Зовет с собой меня.

На старте, а значит и на «финише», выложен белый матерчатый знак «Т». Походная рация, тонкая игла антенны. Боец садится на сиденье, похожее на седло велосипеда, и двумя руками принимается вращать динамик. Полковник берет в руку грушевидный передатчик и тоном заботливого, энергичного доктора управляет посадкой истребителей, один за другим подходящих к аэродрому. Вот язык нач-штаба:

— Не разгоняй, не разгоняй! (Чтобы летчик «не промазал» и не пролетел бы дальше нужной черты, — тогда ему не хватит аэродрома и он врежется в лес.)

— Убирай газ полностью!

— Порядок! (В тот момент, когда ЯК-9 коснулся земли обоими колесами.)

Подходит второй истребитель. Не решившись приземлиться с первого раза, летчик повел его на второй круг над аэродромом.

— Что вы ходите, черт вас возьми, с правым кругом!

— Хватит, хватит! Убирай газ!

— Сруливай быстрее! (То есть уходи по земле с дорожки, дай сесть другому самолету.)

В это время появляются два истребителя. Конечно, они помешают друг другу.

— Антонов, уходи на второй круг!

— Андреев, ты не можешь, как люди, — опять какой-нибудь фокус. Смотри — боковик! (Боковой ветер.) Газок плавно убирай. Дай левый крен, сносит ведь вправо!

И тут же начштаба, опустив руку с микрофоном, говорит мне почти шепотом, как будто летчики все-таки могут его услышать:

— Волнуются при посадке, — ведь подходят к земле с большой скоростью.

Быстро вскидывает руку, кричит в микрофон:

— Потише рули, пыль поднимаешь! (Действительно, над аэродромом уже висит мгла от пыли.)

— Спокойно, спокойно, Симонов, отлично, все идет хорошо!

Адская пыль. Потный полковник стал рыжим от пыли, точно его за эти десять — пятнадцать минут успели перекрасить. Хорош, должно быть, и я! Даже веки уплотнились— трудно моргать, кажется, что они сейчас заскрипят. В глазах режущая боль.

Ну, вот и Симонов. Идет к нам в синем комбинезоне, шлем снял; обнажена мускулистая шея атлета; слегка прихрамывает; подбородок у него безукоризненный, как у мраморного Антиноя. Увидев его, начштаба говорит мне:

— Всем хорош, только смертельно опасен для девчонок! Это даже и не его вина — сами дуры летят на огонь!

С аэродрома мы поехали обедать — всего километра два на грузовике, увозившем всю смену, которая закончила свое дежурство. Рядом со столовой, около кирпичной стенки разбитого снарядом сарая, на каких-то ящиках стоит гроб. Пока без почетного караула, без всякой охраны. На гроб, как на крышку рояля, оперлась локтями девушка. Голову она зажала в ладонях. Плачет. Это гроб с телом Соловьева.

Через час, вернувшись в общежитие на отдых, мы увидели на столе красную подушечку с орденами Соловьева. Казалось, что летчики вовсе и не думают о погибшем, каждый занимается своим делом. Некоторые брились по очереди у зеркальца, прилаженного тут же на столе рядом с красной подушечкой и орденами. Обнажившись до пояса, выходили на крыльцо и умывались там. И лишь ближе к часу похорон мне стало ясно, как тяжело все они переживают гибель Соловьева.

Симонов и Бородаевский отказались участвовать в почетном карауле. Бородаевский с дрожью в голосе просил: «Я уже хоронил двух товарищей. Я этого не могу, понимаете, не могу!..»

Была на кладбище и та девушка, которую я видел у гроба. Она не плакала при других, была как каменная, с распухшим от слез лицом. Кто-то сзади меня сказал соседу: «Молодец Наташа, держится!» Когда комья земли застучали о крышку гроба, она вдруг очнулась и стала быстро-быстро горстями сбрасывать в могилу землю, как бы боясь опоздать и не успеть сделать так, чтобы кусочек земли, побывавший в ее руках, лег как можно ближе к ее любимому человеку.

Когда уже все мы ушли с кладбища, я оглянулся и увидел, что Симонов остался один у могилы. Он прислонился к березе, и плечи его вздрагивали от рыданий.

Казалось бы, все мы уже здесь на войне одичали, все у нас притупилось, уж слишком мы много видели и пережили... Так вот нет! Это неверно! Мы еще живы, и справедливость на земле восторжествует — этого добьются, это завоюют в бою наши люди!

20 мая.

Начальник разведотдела дивизии сказал: «Если немец не пускает нас к себе, надо его заставить самого прийти к нам». И вот он несколько дней посылал разведчика в кустарник нейтральной полосы. Разведчик стремглав пробегал открытое пространство. Он делал перебежки туда и обратно (от окопа сторожевого охранения в кусты «нейтралки» и обратно) через каждые четверть часа.

Немцы заподозрили, что в кустах что-то есть, и решили проверить. Они послали ночью свою разведку и наткнулись на нашу ночную засаду. Так был захвачен еще один язык.

В одной из дивизий, в роте разведчиков, любят похулиганить. Особенно им нравится пугать женский персонал в медсанбате. Ставят ракетницы у входа в палатку, кто-нибудь из медсестер споткнется о натянутую поперек входа проволоку — выстрел и всеобщий переполох.

Одна сестра открыто относилась к ним как к хулиганам Решили проучить ее: попробовали «подбить под нее клинок» (поухаживать) — ничего не получилось: девушка строгая, твердая. Тогда был осуществлен «ночной поиск». Двое подползли к ней, когда она стояла в карауле с винтовкой. Прислонившись к изгороди, медсестра подремывала на посту. Один накинул на нее плащ-палатку, другой зажал голову под мышкой, чтобы она не могла крикнуть. Принесли ее к себе в блиндаж и не выпускали целые сутки. Можно себе представить, что происходило в медсанбате, когда стало известно, что пропал часовой!

Когда об этом узнал командир полка, он выстроил роту разведчиков по линейке и устроил «вселенскую смазку». А начальник медсанбата своими силами начал огораживать медсанбат колючей проволокой. За день успели загородить метров тридцать, но эта загородка продержалась всего несколько часов. Ночью разведчики искромсали кусачками проволоку на мелкие обрезки и свалили их у входа в палатку начальника медсанбата.

Язык:

«Вы сейчас похожи на цветок «не тронь меня»!

Выстрел из миномета более гулкий, чем из орудия: из орудия — короткий удар. Из миномета в лесу иногда получается так, словно стреляют в пустом, гулком помещении.

Спросил нашего редакционного радиста Зелика Моисеевича Зелеченко: что его поразило на войне больше всего?

(Лысый, сгорбленный еврей, страдающий плоскостопием.