Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона - Валентин Петрович Катаев

– Я уже выздоровел, – сказал я слабым голосом. – Я уже потею.

Папа подошел ко мне и ощупал всё мое мокрое, прохладное тельце. Он сунул мне под мышку термометр. Я терпеливо выдержал пятнадцать минут, пока папа не вынул термометр и не поднес его к лампе.

– У него тридцать шесть и шесть, – сказал он маме.

– Какое счастье! – воскликнула мама.

Она подбежала ко мне, стала меня целовать, переодевать, и вскоре я уже лежал во всём сухом и прохладном, наслаждаясь радостью своего внезапного выздоровления.

…не знаю почему, но в детстве и в юности у меня без всяких видимых причин вдруг вскакивала температура до сорока, даже до сорока одного, а потом так же быстро, внезапно падала до нормальной, и таким образом, проболев несколько часов и напугав всех домашних, я снова делался здоровым и свежим как огурчик…

– Все-таки, Пьер, ему надо дать порошки, – сказала мама.

– Зачем? – спросил папа.

– Потому что это прописал сам Линтварев, – ответила мама, произнося слово “Линтварев” как имя какого-то божества.

Линтварев и считался божеством. Он был страшно дорогой и модный детский врач, считавшийся всемогущим.

– Ах, этот Линтварев! – воскликнул папа, в котором вдруг заговорило всё его толстовское неверие в докторов. – Доктора только людей морят, – пробормотал папа.

– Пьер, ты крайний нигилист! – воскликнула мама. – Надо что-нибудь одно: или верить доктору, или не верить!

– В медицину я верю, – упрямо сказал папа, – а докторам не верю. В особенности во всяких Линтваревых. Взял за визит пять рублей и прописал ребенку какую-то чепуху, а ребенок выздоровел сам по себе, без всяких лекарств. Природа победила! – прибавил папа торжественно. – Впрочем, – сказал он, – если хочешь, можешь дать ребенку порошок. Надеюсь, от него вреда не будет.

Мама принесла стакан кипяченой воды из самовара и открыла коробочку с порошками, но тут папа, надев пенсне, стал читать рецепт, и вдруг лицо его побагровело.

– Каломель! – закричал он в негодовании.

– Ну и что же? – спросила мама.

– Это сильнейшее и опаснейшее слабительное, почти яд, – ответил папа. – Я не позволю, чтобы моему ребенку давали отраву.

– Пьер, опомнись! – воскликнула мама. – Но ведь это прописал сам Линтварев! Он великий специалист по детским болезням!

Но папа продолжал кипятиться:

– Какой он там специалист?! Он просто грубый коновал! Ему бы лечить коров, а не маленьких детей! Нет, ты только подумай: он прописал нашему ребенку лошадиную дозу каломели.

– Ну все-таки… – сказала мама. – Я дам ему всего один порошок.

– Ни за что! Ни полпорошка! – закричал папа. – Я не позволю травить ядом нашего сына. В печку его, в печку!

И не успела мама произнести “ах!”, как папа в развевающемся сюртуке с порошками в руке очутился возле печки, с поразительной быстротой отвинтил медный запор герметической заслонки, откинул ее в сторону и, весь озаренный жаром раскаленных дубовых дров, яростно бросил в трескучий огонь нарядную аптекарскую коробочку, которая в один миг вместе со всеми линтваревекими порошками превратилась в черный комок пепла, улетевшего в трубу.

Затем папа закрыл двойную чугунную заслонку, завинтил медный винт и, сразу успокоившись, виновато подошел к маме:

– Извини, Женечка, но – ей-богу! – я был прав.

Не знаю, что ответила мама, так как я уже сладко спал, положив по своему обыкновению руки ковшиком под щеку.

Папин завтрак

Повязавшись белым фартуком, мама жарила на кухне котлеты. На глазах у меня плоские розовые сырые котлеты, слепленные из рубленого мяса, вспухали, покрывались коричневой корочкой, и когда мама, желая проверить степень их готовности, надкалывала их вилкой, из них с шипеньем брызгал горячий говяжий сок, наполняя кухню до того аппетитным запахом, что у меня слюнки текли. Мама была мастерица жарить котлеты, и жарила их сама, особенно в тех случаях, когда они предназначались на завтрак папе.

Два раза в неделю папа давал уроки в юнкерском училище, и мама посылала ему туда завтраки с моей бонной, а попросту говоря, няней, – белокурой рижской немочкой по имени Амалия, которую некоторые наши гости игриво называли:

– Амалия и так далее…

Что заставляло Амалию краснеть, а маму – грозить остряку средним пальцем с маленьким обручальным кольцом.

…Мама раскладывала на столе твердо накрахмаленную салфетку с нашей семейной меткой гладью и заботливо, словно совершая некий важный и приятный ритуал, заворачивала в нее пухлые, еще горячие котлеты, вложенные между ломтями белого хлеба, так называемого “арнаута”, который быстро пропитывался котлетным соком – вкусной коричневой подливкой…

Салфетка завязывалась сверху узелком, и Амалия брала папин завтрак в руки, уже одетая в тальму и шляпку, в то время как мама надевала на меня пальтишко, причем я всё время не попадал вывернутыми руками в рукава, а потом, вытащив мои пухлые кулачки наружу, мама застегивала у меня на горле тугой крючок и на всякий случай надевала на мои ноги суконные – на резине – ботики. “Амалия и так далее” на всякий случай брала свернутый зонтик, и мы отправлялись по Французскому бульвару, еще называвшемуся тогда Среднефонтанской дорогой, в юнкерское училище, стараясь не опоздать к большой перемене, которую возвещали звуки трубы, слышные далеко вокруг большого казенного, по-военному мрачного здания юнкерского училища, выкрашенного в казарменный желтый цвет, всегда наводивший на мою душу уныние и еще какое-то сложное чувство нелюбви ко всему военному.

Тогда еще перед юнкерским училищем не было ни сквера, как стало позднее, ни стадиона, как теперь, а был громадный, заваленный мусором и поросший почерневшим бурьяном пустырь, вернее, овраг, над которым жесткий ветер поздней осени или очень ранней весны нес облака холодной пыли и с такой силой бил в лицо, что мы с Амалией принуждены были время от времени поворачиваться спиной и идти задом наперед, причем Амалия с трудом удерживала рукой в кружевной перчатке свою рижскую шляпку, готовую всякий миг улететь в серое от пылевых смерчей небо, где ныряли и кувыркались бумажные змеи, запущенные мальчишками с Новорыбной улицы.

…раздувались и трещали накрахмаленные юбки Амалии…

Часто в эти дни в мой глаз попадала соринка, песчинка, натирала мне веко, и потом ее долго удаляли разными способами: то мама, вывернув мне веко, осторожно вылизывала ее языком, и я чувствовал на лице мамино влажное, теплое дыхание, то Амалия наливала чайный стакан кипяченой водой – доверху, всклянь, – и я опускал в него изо всех сил вытаращенный глаз и держал его в воде до тех пор, пока песчинка или соринка сама собой не вымывалась из глаза…

И – боже мой! – какое я тогда испытывал наслаждение после адских