«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Звонила мне (вернее, тебе) Полякова Лидия Михайловна, хотела говорить с тобой. Я дала ей твой адрес. Хотела тебе написать.

Скучно очень без тебя. Неужели ты ни минутки не скучал по мне? Бедная я, бедная, мне так тоскливо без тебя. Не могу не думать все время о тебе. Уж такая я дура.

Завтра придут ко мне Елизавета Ивановна с камнями и Кокорекины тоже с камнями. Будет маленькая выставка.

Кончено письмо. Пришла Феня.

Будь здоров.

Целую тебя крепко.

Люся.

Привет от всех родных.

Привет Липкину.

Не кури! Ольга Яковлевна пишет, что В〈ладимир〉 А〈лександрович〉 бросил курить.

272

Губер – Гроссману 16 марта 1959, [Москва]

16. III.59 г.

№ 8

Получила твое письмо от 12 марта, скажу по совести, не очень что-то оно меня порадовало. Нехорошее какое-то оно. Может быть, мои частые письма мешают тебе «быть холостым молодым человеком», прости меня, в дальнейшем буду меньше напоминать о себе, буду писать реже. Все ждала, что позвонишь мне по телефону, но, как видно, для этого нужно любить, хоть в сотую долю, как я тебя. (Это я вспомнила, как я ночью ходила в Коктебеле, спотыкаясь о камни, на почту, чтобы услышать твой голос, сидела несколько часов, ждала, пока соединяли с квартирой, откуда отвечали: «Василия Семеновича нет дома», хотя я предварительно списалась.) Но ничего, Васенька, будет время, я еще надеюсь, когда я перестану любить тебя.

Витя глубоко прав, сказав, что Катя больна болезнью дочери богатого отца. Уж очень упрощенно ты понимаешь лень Кати, если пишешь: «Она после работы переводит». Да, переводит, но переводит, когда ей этого хочется, а нет у нее сознания, что это долг. Лень ее в том, что мать и ты так ее избаловали, что у нее нет понимания долга, а только «хочу» – «не хочу». Посмотри на ее походку, на движения – у нее лень в жизни, к жизни. Если бы она чувствовала какие-нибудь обязанности в жизни, она не писала бы тебе так редко, зная, как ты волнуешься и ждешь письма, – «она не любит писать», «ей не хочется писать». Что это? Разве это не лень? Разве не называется ленью то, когда она может неделями не звонить тебе по телефону, когда ты ей не нужен. Лень в мелочах, лень в крупном, а мать этой лени одна – нет сознания долга, обязанности, нет любви к людям, только «я» и «что удобно, что хочется мне».

Ты умный, подумай хорошенько и не упрощай так, как любишь это делать, все это много глубже и сложней. Мне искренне жаль ее – она несчастна и будет от этого много страдать в жизни.

В субботу звонила Катя, она здорова, сказала, что получила от тебя письмо. Все никак не найдет комнаты, куда бы могла приехать ее мать. После работы была Феня. Отдала должное Наташиным блинам. Вчера была Елизавета Ивановна. Кокорекина же так и не п〈р〉ишла, позвонила, что развозилась с уборкой квартиры, пользуясь, что муж уехал за границу.

Е〈лизавета〉 И〈вановна〉 привозила свои камни, я любовалась ими.

Леночка уехала на 3 дня к Ириным родителям. В квартире тихо.

Федя и Ира вчера ходили на выставку современной живописи – в Манеже.

Я немного гриппую. Вчера было 37,8, пью лекарства. Хочу не обращать внимания и выходить на воздух. Фильм «Мой дядя Хасинто» мне тоже понравился – что я тебе уже рассказывала.

Привет Липкину.

Целую крепко.

Люся.

Все шлют привет.

273

Гроссман – Губер 17 марта [1959, Ялта]

Милая Люся, получил твое письмо.

Ты пишешь, что я еще насмотрюсь на голубое небо и солнце, а сегодня с утра идет настоящий московский снег, хлопьями. Правда, он тут же тает, но картина безотрадная. Море все эти дни бушует, заливает набережную. Наверное, в Пещерной бухте и в Лисьей происходит передвижка камней, готовятся сюрпризы и находки. Я подумал, что Трусевичи молчали оттого, что нет их уже в Крымском Приморье – ведь могли его уволить, и он с семьей выехал. Уж очень странно это длительное молчание. Поразило меня – зачем ты звонила Е〈катерине〉 В〈асильевне〉? Не нужно тебе это делать, неужели ты не понимаешь, никому от этого не легче, наоборот. Для чего же это делать? И так тяжело, зачем же еще тяжелее. Я не понял из письма твоего – для чего это?

Прочел стихи, которые ты привела в письме. То стихотворение, что ты цитируешь, ничего особого в себе не содержит, зато третье, ты, видимо, его и имела в виду, поразило меня, – как не стыдно Илье Льв〈овичу〉, ведь старый человек, пора подумать о душе.

Получил письмо от Фени и из редакции сборника, который редактирует Строгова и Кириллов. Феня довольно кисло отзывается о «старушнике-девичнике», но высоко оценивает качества наливки.

Приехавшие из Москвы говорят, что съезд, видимо, откроется не 30-го, а 6–9-го. В связи с этим, если это подтвердится, у нас возник план вернуться в Москву через Одессу, с тем чтобы быть дома числа 3-го (пароходом Ялта – Одесса и пожить в Одессе 2–3 дня). Если подтвердится, что съезд откладывается, так, вероятно, и сделаем.

Из Москвы приходят невеселые сведения о всяких редакционных делах, принятые вещи отвергают, возвращают. Особо отличается «Новый мир» – зарезали окончательно повесть Казакевича[846].

Боюсь, как бы мой рассказ не попал вместо типографии в редакционную корзину[847]. Бойся не бойся – надо ждать, видно будет.

Работаю я много, пишу новые главы, – концы событий. Не знаю, как они получаются, самому, как всегда, трудно судить.

17. III.

Получил твое письмо только что с вырезками газетными – спасибо! Рассмешила меня буйная Сара. О Кохе я, конечно, читал[848], о Кочетове тоже. Очень, очень рад, что у Лены Левиной не погиб второй глаз, – видит. Это счастье.

Очень смешные рассуждения о цыплятах у Ириного дяди – я прочел Сёме, мы посмеялись.

Люсенька, почему не переслала мне письмо из «Красной звезды» – я бы отсюда ответил.

Теперь-то уже не посылай, нет смысла.

Вообще, на это письмо ты мне ответа не пиши, т. к. ответ меня уже не застанет в Ялте. Я же буду писать все время, до отъезда.

В Москве буду либо 29-го, если поеду прямо, либо 3-го, если с Сёмой через Одессу. В общем, одесский вариант меня соблазняет, через пару деньков напишу, как окончательно решили.

Будь здорова, целую тебя,

Вася.

Поцелуй Федю, привет родным.

17 марта

274

Губер – Гроссману 17 марта 1959, [Москва]

17. III.59 г.

№ 9

Васенька, родной мой, наконец узнала от Улиной точно день съезда –