«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

В Москве сейчас хорошая погода – солнышко, днем тепло. Сегодня 4° тепла. Вообще сейчас ночью бывает мороз, а днем тепло.

Пуму не взяли – только поговорили.

Сегодня Фира Ароновна привезла Леночку. Так вместо трех дней прожила у нее только 2. Говорит, очень скучает по дому.

Сегодня звонила Катя. Спрашивала, как мое здоровье. Говорит, что написала тебе два письма. Говорила, что ничего не получается с квартирой для приезда Галины Петровны. Просила, может, я узнаю у Губеров[849] о комнате шеровской[850] – позвонила Губеру – никто не подошел – наверно, на даче, буду звонить еще. Но думаю, что из этого ничего не выйдет. Катя очень огорчена, что не может повидать мать.

Прочла «Тихого американца»[851]. Интересная книга. Читаю книгу Сарояна. Федя до сих пор не получил денег в «Вечерней Москве» – все водят его за нос.

Строительному кооперативу дали не ссуду, а рассрочку, это я описалась – склероз.

Жалко Липкина – волнуется сильно, горе ему с детками.

Звонила Феня, взяла билеты на какой-то интересный спектакль на 27 марта, звала меня, может, пойду, если пройдет грипп, я старательно пью все лекарства, чтобы скорее быть здоровой. А тут, на грех, до сих пор болит палец, так что даже рука припухла. Плохо мне, левше, болит левая рука. Все время кладу компрессы. Какая-то гадость забралась после маникюрши. Столько всякой работы по шитью, стирке, уборке, где нужна рука, а та болит.

Леночка все вспоминает тебя, когда спросишь, где дедя Вася, – говорит: «Уехал в Крым с Липкиною». Фене ужасно смешно, когда она это слышит.

Погода у нас, наверное, лучше, чем в Ялте. Все время светит солнышко.

Возможно, это письмо будет последним. Может быть, напишу еще завтра-послезавтра – если будет что интересное.

Привет Семену Израилевичу.

Целую крепко.

Привет от домашних.

Люся.

Здесь из Союза писателей пришли материалы к съезду.

275

Гроссман – Губер 19 марта [1959, Ялта]

Милая Люся, получил твое письмо (№ 7), где пишешь о сроках открытия съезда. Приехавшие из Москвы говорят, что съезд отложен до 6-го. Если это окончательно подтвердится в ближайшие дни, то поеду с Сёмой пароходом, тогда будешь встречать меня не на Курском, а на Киевском вокзале, приедем из Одессы – числа 3-го, 4-го. Если же съезд не отложен, то приеду через Симферополь. В общем, буду держать тебя в курсе дел. Тут 2 дня была жуткая погода, шел беспрерывно снег, сегодня опять сияет весна.

Я продолжаю много работать, в общем, до отъезда подвину дело сильно. Пора ведь, в конце концов, кончить книгу, а то я стану с ней чем-то вроде вечного студента.

Жутко мне стало от описанных тобой Наташиных проклятий в адрес Фени, – ну и злость кипит в ней!

Должен тебе сказать, что рыжий котик, о котором тебе говорила Воронкова, умер при мне в страшных мучениях от какой-то ужасной чумки – ужасно было на него смотреть. Я даже не хотел писать – очень тяжелое было впечатление.

Интересно мне знать о твоих впечатлениях от кокуренских[852] камней, а также как ей понравятся великий агат и великий сердолик.

Но ты, конечно, на это письмо не отвечай, твой ответ меня уже не застанет. Узнаю об этой выставке по приезде в Москву.

Мы с Сёмой живем очень дружно, вдали от своих дел он идеальный товарищ.

Увы, мы оба дали вширь, особенно он. Не помогают ему беспрерывные прогулки. Очень он остроумен, все наши соседи по столу помирают, когда он начинает шутить.

Приехала вдова Тарасенкова, полна жизни, веселая, пишет очерки, но крайне болтлива[853].

Жена Вершигоры отпускает время от времени такие словца, что мужиков в краску бросает, – вроде Нины Габрилович.

Пишу тебе плохим пером, из знаменитого «паркера» вышло чернило, поэтому такой почерк куриный.

Вот наконец и ответили Трусевичи. Все же свинство, что так долго не отвечали, болезнь не оправдание, не так уж они были больны, что не могли написать несколько слов и попросить соседку опустить конверт в ящик. Ну ладно, бог с ними. Все же они хорошие люди, и я вспоминаю их как хороших, а не плохих людей.

Люсенька, будь здорова, целую тебя,

Вася.

Поцелуй родных. Коля обещал написать, но не собрался, а я адрес его забыл – так мы с ним и не обменялись письмами.

Привет тебе от Семена Израилевича.

19 марта.

276

Губер – Гроссману 19 марта 1959, [Москва]

19. III.59 г.

№ 10

Вчера позвонила Улина, что собирается Союзом писателей экстренное собрание 22 марта. Сказали, что пошлют тебе телеграмму, съезд же, возможно, немного отсрочится.

Позвонила Иванова[854]. Она 29 марта уезжает в Ялту. Хотела поговорить с тобой относительно нового издания в «Советском писателе».

Скоро увижу тебя. Это письмо, наверное, уже будет последним. Много написала тебе я писем за эти две с половиной недели. Не нужно бы это, а тоскую очень без тебя.

Звонила Нине Сергеевне. Говорит, плохо там Яше. Нужно просить, чтобы разрешили ему закончить там год. А что дальше? Говорит, что Миша[855] считает, думать о переводе в какой-нибудь вуз в Москву безнадежно.

Грипп мой что-то не проходит, палец тоже. Трудно без левой руки мне.

277

Гроссман – Губер 21 марта [1959, Ялта]

Милая Люся, получил твое письмо. Меня очень встревожило, что ты, простудившись, собираешься выходить на улицу. Это никак не годится, выздороветь от этого никак нельзя быстрей. Наоборот, лишь могут быть осложнения. Береги себя!

Люсенька, получил я телеграмму от Суркова. Он сообщает, что съезд писателей откладывается до середины июля. В связи с этим мы с Сёмой решили ехать через Одессу. Уже заказали билеты на пароход «Адмирал Нахимов». В Одессе поживем несколько дней и двинем в Москву. Я тебе буду все время писать, держать в курсе путешествия.

Погода вдруг после обильного снегопада резко изменилась. Вот уже 2 дня совершенно безоблачное небо, солнце светит вовсю. Но деревья все еще стоят совершенно голые. Зато из земли начали появляться зеленые ростки, подснежники.

Сегодня ездили с Сёмой в Ливадию, гуляли по Царской тропе. Она такая же, как была до войны, и такой же замечательный вид.

Но какая дурацкая штука астма. Сёма наслаждался чистотой воздуха в Ливадии, а меня от этого чистого воздуха зажала астма. Но как только сели в автобус, чтобы ехать обратно, причем в автобусе была отчаянная духота и пахло бензином, мне сразу же легче стало дышать, все прошло буквально мгновенно.

Меня огорчило то, что ты пишешь о Кате, уж очень ты