Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

бы опять неправильно. Я следила за нею каждое мгновение, но так как она была очень живая девочка, то от вечной боязни и напряженного внимания у меня страшно расстроились нервы, тем более что я и ночи спала плохо, каждую минуту просыпаясь, чтобы поглядеть, не легла ли во сне Лиля на свою больную ручку. Да и девочка привыкла жить в семье, видеть вокруг себя народ, т. е. брата, отца, няню и пр., а тут она была обречена на полное уединение, а потому, понятно, скучала, капризничала и плакала. К тому же было душно, жарко, в комнатах пахло лекарствами. Не выходить на улицу было невозможно, да и мне хотелось навещать мою маму, которая все еще не поправилась. А выходя — сколько возможности упасть, ушибить ребенка. Носить ее на руках мне было тяжело, ходить много она не могла, а ездить на извозчиках была чистая мука: садясь на извозчика и сходя, так легко можно повредить ручку.

Кроме боязни за Любу у меня не выходила из головы мысль о том, что-то теперь с Ф. М., не случился ли без меня припадок; из писем я видела, что он тоскует по нас и беспокоится, а я не могла ничем ему помочь. Мучилась я тоскою по Федичке, дорогом моем мальчике, тревожилась и о том, что рана на ноге моей матери не только не заживает, но все более и более разбаливается. Словом, нервы были натянуты до невозможности, и я несколько раз в день принималась плакать и рыдать — до того мне было тяжело.

Но несчастия продолжали нас преследовать. Несколько дней спустя по отъезде Ф. М. мой брат (он ожидал в ближайших днях родин своей жены, а потому имел возможность отлучаться ежедневно с дачи на самое короткое время, чтобы навестить маму и меня) пришел ко мне до того опечаленный и убитый, что это бросилось мне в глаза. Я стала допрашивать, не случилось ли чего, он отвечал, что ничего не случилось. Жена его была еще здорова, маме было даже капельку лучше; так почему же у него такой подавленный вид, а иногда как будто слезы на глазах. Он ушел, и мне пришло в голову, не случилось ли несчастья с Ф. М. или с Федей и что брат от меня скрывает. Беспокойство мое дошло до последних пределов, я всю ночь не спала, воображая всякие ужасы. Рано утром я послала к нему сказать, чтоб он непременно ко мне зашел, если будет в городе. И вот он пришел и все такой же печальный и подавленный, как и накануне. Я высказала ему мои вчерашние подозрения насчет какого-либо несчастия с моими в Руссе и прибавила, что я не могу долее выносить этого беспокойства о них, а поэтому сегодня же выезжаю с Любой домой, рискуя испортить все ее лечение. Он стал меня уверять, что не имеет никаких дурных известий из Руссы и что причина его грусти другая. Видя мои настоя[ния], брат, боявшийся огорчить меня, уже и без того измученную всеми нашими горестями, решился мне сообщить о новом постигшем нас несчастии — о смерти единственной нашей сестры Марии Григорьевны Сватковской[31]. Сестру Машу я и брат мой очень любили, и весть о ее безвременной кончине страшно нас поразила. Она была очень красивая, здоровая женщина, и ей только что минуло 30 лет. Кроме сожаления о ней нас обоих беспокоила мысль о том, что будет с ее четырьмя детьми, для которых она была очень нежная мать. Нашему отчаянию не было пределов, и бедная моя девочка, видя нас рыдающими, тоже страшно плакала. Никогда не забуду я этого печального дня. Когда первые минуты отчаяния прошли, я стала расспрашивать брата, как он узнал о нашей потере. Оказалось, что вчера, по просьбе моей мамы, он заехал навестить Машиных детей и здесь застал только что утром вернувшегося из-за границы Павла Григорьевича. Зная, что известие о смерти Маши будет для меня страшным ударом, он боялся, что я с горя заболею и тогда кто же будет смотреть за Любой, а потому не решался мне говорить; уверял, что ему стало легче, когда он поделился со мною горем и может со мною посоветоваться. А нам обоим предстояла тяжелая задача — это сообщить о смерти Маши моей матери. Это была ее старшая дочь, любимица, и мы с братом опасались, что она не вынесет несчастия, что с нею будет удар или она сойдет с ума. Мы с братом на первых порах решили до времени скрывать смерть Маши. Я предполагала уговорить маму поехать со мною в Руссу и хотела только там сказать ей о случившемся несчастии, постепенно подготовив ее к печальной мысли. Рассчитывала я в этом случае и на помощь Ф. М., очень дружного с моей матерью. Но Ф. М. из всех сил (в письме от 30 мая 1872 г., см. № 29) восстал против нашего плана, считая, что исполнение его только усугубит горе моей матери, он убедил нас в необходимости сказать ей теперь же, когда она может разделить свое горе с осиротевшими внуками. Но наша задача осложнялась еще тем обстоятельством, что доктор, лечивший мою маму, узнав о новом постигшем нас несчастии, просил скрывать от нее до того времени, пока поправится нога; иначе он уверял, что воспаление вследствие волнений и слез) несомненно увеличится и тогда придется ампутировать палец. На что решиться? — Вот был ужасный для нас с братом вопрос. К тому же у брата были свои тяжелые заботы: жене его предстояло на днях произвести на свет и так как это были первые роды, то и она и мой брат страшно тревожились, благополучно ли все окончится. У меня были свои сердечные муки: о Ф. М., о милом моем мальчике, об удаче или неудаче операции с ручкой моей дочери, о болезни моей дорогой матери и вот теперь нас поражает новое тяжкое горе. Вот когда видишь вьявь, что милосердный бог, посылая нам испытания, дает и силы, чтобы перенести их.

Итак, мы решили до времени скрывать от моей дорогой матери смерть нашей бедной Маши. Но как тяжело нам было это. Ведь мама говорила о ней как о живой, писала ей письма, готовила к ее приезду какие-то подарки. Каково нам было слышать ее разговоры о Маше и сторожить каждое слово, чтобы не проговориться, тогда как у самих нас всякое напоминание о ней вызывало слезы и грусть. Мама часто замечала, что я вдруг заплачу, но я уверяла,