Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

час он приехал, сумел заинтересовать Любочку своими часами и брелочками, потихоньку развязал ей ручку, даже не ощупал, чтоб напрасно не делать ей больно, а прямо объявил, что старорусские врачи верно определили и что кость срослась неправильно. Он высказал, что девочка вряд ли будет иметь правую руку короче левой, но предупредил, что все-таки углубление с одной стороны и небольшое возвышение со стороны ладони будет заметно. Чтоб исправить беду, надо вновь сломать косточку и дать ей срастись под гипсовой повязкой. Ф. М. сказал, что он знает про чрезвычайную болезненность операции, и боится, что девочка ее не перенесет. — «Да она и не почувствует ничего, операция будет под хлороформом». — Старорусские врачи сказали, что маленьких детей не хлороформируют, т. к. это опасно. — «Ну, там старорусские врачи как хотят, а мы хлороформируем даже грудных детей».

Расспрашивая подробности, И. М. Барч все время всматривался в меня. От его опытного взгляда не ускользнул мой лихорадочный вид. — «А вы сами здоровы ли, — обратился он ко мне, — отчего у вас лицо багровое, не простудились ли дорогой». Тут мне пришлось признаться, что меня всю ночь била лихорадка и что голова страшно болит и кружится, и объяснить причину. Ф. М. страшно встревожился и стал меня упрекать, зачем я от него скрыла. — «Ну, вот что, барыня, сказал Барч, дочку мы вылечим, но я и к операции не приступлю, прежде чем вы сами не поправитесь. Молоко в голову может броситься, а это опасная вещь. Вот пошлите-ка в аптеку за лекарством, что я вам пропишу, а сами постарайтесь хорошенько выспаться ночью». (Но и эту ночь мы с Ф. М. заменяли друг друга у постели нашей девочки.)

Узнав, что мы находимся в чужой квартире, да к тому же у нас есть больная, Барч предложил переехать на три недели в Максимилиановскую лечебницу, где и взять отдельную комнату. Ранее 3 недель он не ожидал срастания кости и не брался делать операции, если мы не можем остаться в Петербурге это необходимое для лечения время. Понятно, что ему, как отличному хирургу, не хотелось брать на себя ответственности за неудавшуюся, может быть, операцию, происшедшую по вине того врача, который в Старой Руссе будет следить за лечением и снимет повязку. Мы с Ф. М. сейчас и порешили на другой же день переехать в лечебницу, а Барч обещал, если возможно, завтра же произвести операцию.

Настал для нас тяжелый, полный сомнений день. Мы приехали в лечебницу к 12 часам, и к нам присоединился Аполлон Николаевич Майков, крестный отец нашей девочки. Барч еще вчера просил, чтоб кто-либо из наших родных или знакомых присутствовал при операции, и Ф. М. попросил об этом Аполлона Николаевича.

Было решено, что Любочку станут хлороформировать, когда она, по обыкновению, заснет после завтрака. Но она была возбуждена переездами и незнакомой обстановкой и не могла заснуть. Тогда решили дать ей понюхать хлороформу наяву. В комнату явились Барч и его ассистент доктор Глама. Когда Барч узнал, что мы с Ф. М. оба рассчитываем присутствовать при операции, то этому воспротивился. — «Помилуйте, да с одной сделается дурно, а с другим припадок, вот и приводи вас в чувство, а операцию бросай. Нет, вы оба должны уйти, а если надо будет, я за вами пошлю».

Мы перекрестили несколько раз нашу девочку, поцеловали ее, и так как, под влиянием хлороформа, она начала засыпать, то Барч взял ее из моих рук и бережно положил на постель. Мы вышли из комнаты, с отчаянием и смертью в душе, не предполагая больше увидеть Лилю в живых. Какой-то слуга повел нас в отдельную комнату и оставил одних. Ф М. был бледен как платок, руки его тряслись, я тоже была очень взволнована. «Аня, будем просить помощи божией, молиться, господь нам поможет», — сказал Ф. М., и мы опустились на колени и, никогда, может быть, не молились так горячо, как в эти минуты. Но вот послышались чьи-то поспешные шаги, и в комнату вошел Майков. — «Идите туда, Барч зовет вас», — сказал он. И Ф. М. и мне пришла одна и та же мысль — это что Лиля не выдержала хлороформирования и что Барч зовет нас присутствовать при ее последних минутах. Никогда доселе я не испытывала подобного ужаса: мне так и представилась картина смерти моей первой дочери. Ф. М. схватил меня за руку, и мы быстрыми шагами пошли по коридору. Войдя в комнату, мы увидели Барча без сюртука, видимо взволнованного, он позвал нас к кровати, на которой спокойно спала наша девочка. Ее сломанная ручка, теперь совершенно прямая, без прежнего тревожившего нас возвышения, лежала на отдельной подушке. — «Ну вот, смотрите, видите, ручка вполне прямая, а вы, мне кажется, не верили. Ну а теперь отойдите, дайте мне докончить». И вот при нас обоих он забинтовал ручку, обложил повязку гипсом и сделал все с такою быстротою, что мы не успели опомниться, как операция была кончена. Доктор Глама все время следил за пульсом девочки. Затем доктора нашли своевременным разбудить девочку и заставили меня громко звать ее по имени. Она долго не могла проснуться, но когда пришла в себя, то очень удивилась на свою подвязанную ручку и объявила, что у ней «сахарная (по цвету гипса) лучта».

Как мы были счастливы с Ф. М., когда все кончилось, доктора ушли и мы остались одни с нашей милою девочкой. Трудно описать то чувство радости и успокоения, которое овладело нами. Казалось, что все наши горести и заботы исчезли, но, к сожалению, не так случилось на самом деле.

Ф. М. пробыл в Петербурге еще один день: так как результаты операции могли выясниться только через 3 недели (то есть правильно ли на этот раз срослась косточка), то Ф М. решил не ждать, а тотчас ехать в Руссу к своему Феде, о котором он все время тосковал. Про меня и говорить нечего: я подумать не могла без боли сердечной о том, что так безжалостно бросила моего дорогого сынишку, и мучилась мыслью, не случилось бы с ним чего дурного. Поэтому я была рада, что Ф. М. поехал домой. Я знала, какой Ф. М. нежный отец, а потому была уверена, что он сбережет моего дорогого мальчика.

Но, оставшись в Петербурге с Лилей, я не представляла себе, какие мученья мне придется перенести. Во-первых, мною овладело страшное беспокойство о том, как бы она. бегая по комнате, не упала на свою ручку, не ударилась бы ею обо что-нибудь. От всякого неловкого движения гипс мог лопнуть, могла сдвинуться повязка, а тогда кость срослась