Мой удивительный мир - Виктор Степанович Гребенников

Ведь береза — анемофильное (ветролюбивое) растение, то есть такое, пыльцу с которого с целью оплодотворения переносят с цветка на цветок не насекомые, а ветры. Потому соцветия-сережки берез не яркие, а скромные, буровато-зеленые, без запаха, без сладкого нектара, привлекающего насекомых-опылителей. Здесь вся ставка — на ветер. Созреют сережки, раскроют свои многочисленные скромные цветочки, и миллионы, миллиарды, триллионы пыльцевых микроскопических зерен разнесет ветер по свету.

Конечно, при таком способе «пересылки» пыльцы от дерева к дереву лишь немногим счастливым пылинкам повезет и они достигнут нужной цели — пестиков в сережках других берез. Способ вроде непродуктивный: сколько же миллиардов живых пылинок, в каждой из которых «закодировано» большое красивое дерево, теряется зря и гибнет!

Но посмотрите на березовые сережки поздней осенью или зимой, в оттепель, когда созреют семена-летучки: в каждой «шишечке» их несколько десятков! Это значит: весенне-летнее путешествие по ветру пылинок здесь окончилось благополучно. А теперь, тоже с помощью ветра, семена березы разнесены по полянам и опушкам; некоторым из них повезет — они упадут на не занятую другими растениями почву и дадут всходы. Так рождаются новые березовые рощи, если им не помешают в этом люди: березовая молодежь так нежна и слаба.

Процент «везучих» пылинок, с помощью которых завязались не только семена, но и выросли новые деревья, чрезвычайно ничтожен — это дробь со множеством нулей после запятой. Вот почему деревьям-анемофилам (в отличие от энтомофильных — «насекомолюбивых» растений) нужен такой грандиозный запас пыльцы… И вот я творю некое не предусмотренное природой действие. Подбираю с земли увесистый полусгнивший сучок и, размахнувшись, забрасываю его прямо в середину островерхой березки, что спокойной свечкой стоит посреди поляны, чуть поодаль от своих сестер…

Негромкий удар по стволу, легкий шелест листвы. Деревце всего лишь чуть-чуть содрогнулось, но вдруг произошло чудо.

Будто что полыхнуло, взорвалось внутри березы, внезапно осветившейся зелено-желтым светом до самой макушки кроны. Такого эффекта мы не ожидали! Это спелые тычинки сережек, переполненные сыпучим цветнем — ведь ветра-то не было весь день! — вдруг освободились от своего драгоценного груза. И достаточно было легкого толчка, чтобы миллиарды светлых пылинок вмиг сорвались с березовых тычинок и оказались одновременно висящими в затихшем вечернем воздухе.

Это было потрясающе-волшебное зрелище. Если бы воздух был абсолютно недвижен, то пыльца, наверное, медленно-медленно оседала бы вниз. Но оказывается, по поляне дул легчайший ветерок, для нас совсем неощутимый, не более десяти-пятнадцати сантиметров в секунду, но достаточный, чтобы медленно сносить в сторону почти невесомые пылинки. И от березы начал отходить направо светло-зеленый двойник, в точности повторяя всю сложную форму ее кроны, вплоть до острой вершинки.

Это зеленое привидение через полминуты полностью отделилось от березы, вышло из нее и теперь неспешно двигалось к темному лесу. Мы стояли как завороженные: сколько лет прожили в березовых краях, но никогда и нигде подобного не видели.

«Привидение» медленно плыло к темной кромке леса, стало большим, широким и не таким ярким. Потом, движимое легкими струями вечернего воздуха, тихо поднялось, распласталось, сделавшись горизонтальным, перевалило крайние деревья опушки и ушло, невесомое и таинственное, в ночные неведомые дали.

И хочется верить: несколько пылинок этого грандиозного желто-зеленого облака, улетев к далеким-далеким лесам, нашли там свою цель — цветущие сережки других берез, и помогли им образовать семена, предназначенные для продления белоствольного березового рода, могущего, оказывается, рождать необыкновенные лесные призраки…

НА ЗАЛИВНЫХ ЛУГАХ

Есть под Воронежем поселок Рамонь. Не доезжая его — небольшой научный городок, в котором я жил и работал, увы, всего один год. «Увы» — это я к тому, что уж очень по душе пришлись мне те милые края, истинно русские, с лесами и оврагами, с ручьями и речками, с плодородными полями — но почти по-южному долгим летом и мягкой зимой; однако пришлось с ними вскоре расстаться: в который уж раз позвала к себе Сибирь…

Ярче других из того «воронежского года» запомнилась мне одна картина: цветут заливные луга. Сразу от наших институтов начинался овраг, который дальше переходил в лог — сначала небольшой, затем обширный, глубокий, далекий. Справа от него — село Айдарово, подальше — деревушка под патриархальным названием Старое Животинное; край, где лог впадал в долину речки Воронеж, назывался Займищем. Так вот недалеко от этого места начинались дивные заливные луга. Пешком туда добраться можно было лишь с начала лета, когда с лугов сходила вода и начинали цвести травы.

Об этом цветении хочется и рассказать. Не знаю, удастся ли это сделать словами — тут больше подошла бы кисть. Но мастерства написать красками по памяти ту дивную, непередаваемую картину у меня — уж это точно — не хватит.

А было всего там четыре цвета… Зеленая трава — зато не просто зеленая, а сочнейшего, изумрудно-янтарного оттенка, подобного которому на простых, «сухих», лугах не увидишь. По этому фону были щедро рассыпаны цветы. Куртины желтых ярчайших лютиков напоминали скопления множества солнц, расположенных так, что местами они были редкими, а кое-где луг буквально заливался желтым.

Зато совершенно равномерно по этому дивному ковру были рассыпаны сиреневые, закрученные пышной спиралью, пирамидки мытника и коричневофиолетовые плотные колокола рябчиков, обращенные вниз так, что лоснящиеся их донышки отражали небо и потому цветы те матово бликовали лиловым.

Вот это сочетание — зеленого, желтого, сиреневого и фиолетового — было настолько сочным, богатым, ярким, что в глазах рождалось необыкновенно приятное мерцание, не дающее оторваться от этой сказки. Картину оживляли шмели: залезали в колокола рябчиков, и те клонились вниз под тяжестью грузных насекомых…

До лугов было довольно далеко, но мы много дней подряд ходили в эти удивительные места и все не могли насытиться трепетно-яркой сочной красотой заливного луга.

А потом все это скосили. И было так обидно и досадно — как мол это так, люди или не видят такую красоту, или, видя, намеренно ее губят, чтоб не увидели другие? Но это были мои домыслы и придирки. Конечно, не могут люди не видеть прекрасного, и если косят тут травы испокон веку, так это потому, что лучшего сена, чем с заливных лугов, не бывает. И когда труд косцов сливается с красотой природы, то получается и радость, и польза — вспомните замечательную картину нашего художника Пластова «Сенокос».

А тамошние травы, с весны надолго затопляемые