Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Наде было три года, когда вместе с Натальей Дойдаловной она в первый раз прилетела в Туву. Был май. Уехали в августе. На глазах у девочки наполнялась зрелостью природа. Это был мир из сказки, не похожий на их московскую улицу с каменными домами. Обратно ехали шесть суток поездом. За окном промелькнуло полстраны, но первое время Надя не смотрела в окно: она плакала, вспоминая маленькую козочку, к которой безбоязненно подходила играть. Потом, когда во дворе у нее спрашивали, кто ты, гордо отвечала: «Тувинка».

Второе путешествие совершили всей семьей – участвовали в съемках фильма «Люди голубых рек». Николай Константинович делал эскизы костюмов, Наталья Дойдаловна исполняла национальные танцы. Съемки шли полтора месяца, в основном – в красивейшем Чаданском районе. Родители смотрели Туву, сравнивая «тогда» и «теперь»; дочь хотела увидеть и нарисовать все. Наде было семь лет. Она удивляла окружающих своей памятью. Толстой делил жизнь человека на семилетия, которые составляют своеобразные этапы в существовании личности. Тува завершала первое семилетие жизни Нади Рушевой.

* * *

Трудно разглядеть формирование таланта. Но, может быть, это и есть самое интересное: проследить, как посреди однообразных буден вдруг вспыхивает яркий огонек, озаряющий жизнь.

Формирование и суть ее дарования пытались понять многие.

Академик живописи Василий Ватагин назвал Надю «гениальной московской школьницей». И позднее повторил: «Да, гениальной – теперь уже нечего бояться преждевременной оценки».

Старый пушкинист Арнольд Ильич Гессен задумался: «На девяносто пятом году своей жизни я привык ничему уже не удивляться. Но – Надя Рушева! Откуда у этой девочки такое глубокое и изящное чутье художника? Откуда такое ясновидящее проникновение в дух и настроения Пушкина и его эпохи?»

А я вспомнил два изображения Нади, которые привлекли внимание многих, но которые никто, по-моему, не сопоставил.

Сохранился снимок: маленькая Надя рисует. Рядом записаны слова, подслушанные отцом: «Какая-то слива получается… Или нет? Это, пожалуй… пароход. Ах, нет, нет! Это печка. А Емелька две подушки положил и ушел…»

Не стоит умиляться этим эпизодом – так часто рисуют дети. Но дело в том, что и последнее изображение рисующей Нади схоже по сути с первым. Вот, не обращая внимания на кинокамеру, она идет по пушкинскому парку, иногда останавливается: в руках прутик, на снегу остаются рисунки…

Прав Лев Кассиль: «Она рисовала сердцем». Здесь отгадка многого.

После смерти Нади осталось более десяти тысяч работ. Обычно это результат большой и насыщенной творческой жизни. А Наде Рушевой был отпущен короткий срок, да и в эти недолгие годы она рисовала не более чем по часу в день. Было некогда: занятия, чтение, подруги, письма.

И Надя и ее родители понимали: нельзя «производить» рисунки – надо ими жить. Просто жить… «Она рисовала сердцем» – брала фломастер, перо и писала свой дневник. В дневнике не бывает черновиков, вариантов.

«Она рисовала сердцем». Здесь отгадка и того, почему рисунки Нади Рушевой нашли дорогу к другим сердцам. Конечно, восхищаешься мастерством художницы, не получившей специального образования. Но дело не только и не столько в этом. Л. Графова цитирует слова о Наде академика Дмитрия Сергеевича Лихачева: «Надя – хороший человек и потому хороший художник. Понимаете ли, это кристаллизация чистоты духа…»

В четырнадцать лет Надя поехала в Польшу, где выставлялись ее работы; увидела узкие улочки, древние костелы, музеи, сверстников… Случайно ли появился на одном из рисунков Освенцим – нет, не бараки, только лицо долго и много страдавшего человека… «Зорко одно лишь сердце…» – писал Экзюпери.

Она легко переводила в «настоящее время» книги любимых авторов. Находила ответы на свои вопросы у Шекспира и Диккенса, Блока и Войнич, Гофмана, Гюго… Ее рисунки к художественным произведениям не всегда можно назвать иллюстрациями – это опять-таки дневник. Особенно Надя сдружилась с героями Булгакова. Меня поразили молодые лица Мастера и Маргариты, их не только вневременность, но и современность. Наверное, об этом думала и Елена Сергеевна Булгакова. Она написала на переплетенных журналах с романом, которые читала художница: «Как я грущу, что не знала это необыкновенное существо – Надю Рушеву».

Не в том ли и тайна ее пушкинианы? Некоторые критики считали, что Надя сознательно подражала почерку поэта, его знаменитым абрисам. Но сходство манер было основано все же на другом. Надя по-своему прожила жизнь Пушкина, особенно – детские годы.

Ее пушкиниана пронзительна и мудра. К рисунку «Умирающий Пушкин» (1968) можно отнести название другой работы – «Прощайте!» (1969). Лицо поэта спокойно; кажется, он уже предчувствует встречу с вечностью. А в стороне, в углу, виднеется занавес, скоро его задернут…

В 1968 году в музее Толстого экспонировались ее иллюстрации к «Войне и миру». Притягивала всех композиция «Наташа счастливая мать». Рядом с Ростовой играли три дочки, сына она держала на руках. Наивно строить догадки, но, возможно, сама Надя думала о счастье материнства. В рисунке легко увидеть не только любимую героиню художницы, но собственную ее мечту.

…Мы с Натальей Дойдаловной долго смотрели работы Нади. Они хранятся в папках, тщательно разобранные Николаем Константиновичем по темам. Смотрели, разумеется, не все – в основном циклы «Балет», «Тува и Монголия», «Эллада», «Мир животных». Я опять пытался прочитать Надин «дневник». Особенно – тувинские страницы.

Здесь поражало сочетание красок с точным ощущением хода жизни. В рисунке «Тувинская мать перед рассветом» я увидел раннее, еще сиреневое утро, которое всегда удивляло в Туве. Молодая женщина разбрызгивала в разные стороны молоко: согласно народной примете она задабривала духов. «Ритуальный танец тувинского шамана» был пронизан розовым цветом надежды. Человек рвется к истине. Этот порыв причудливо изломал его тело. Тревожно вздымается перекинутая через плечо шкура. Кажется, истина близка.

«Я очень люблю танец. Танцы – это что-то необыкновенное: жизнь и ритм. Мне легко жить, когда я думаю о танце». Надя Рушева могла бы сказать о себе этими словами Матисса. Понятно, почему она так много рисовала балет. Она помнила трудно угасающее вдохновение матери. Здесь был простор ее воображению. Автор очерка о творчестве художницы Г. В. Панфилов пишет, что свои раскадровки балетов «Анна Каренина», «Кармен», «Гамлет» Надя создала еще до того, как они были поставлены. А в Надиных папках – эскизы к балетам «Зоя», «Дикие лебеди», «Незнайка»…

Она рисовала по воображению, отдаваясь мощному потоку своей фантазии. Но среди Надиных работ немало строго реалистических. Вот «Отдых балерины»: усталый человеческий взгляд, в котором любовь к искусству смешана с предчувствием прощания с ним. Фантазией рождены многочисленные животные на рисунках Нади. Однако здесь не только вымысел – чувствуются и живые наблюдения Нади