Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

миром. И вдруг опять чудо – точно кто-то подтолкнул его вверх, будто сказал: выплывешь! И он всплыл; сам не зная зачем протянул в сторону руку, почувствовал в пальцах высокие стебли травы; ухватился, отдохнул, медленно приблизился к берегу.

И, наконец, в третий раз: в армии, во время учений, танками разрушили опору электропередачи; она рухнула на зенитные установки. Он был рядом с теми, кто погиб и кого до сих пор видит во сне.

– Значит, мне суждено было выжить…

Случайных смертей не бывает? Но бесспорно – не случайна каждая жизнь. «Для чего я пришел в мир? Наверное, это и есть самый трудный вопрос для любого из нас».

Тут он прав. Тогда же процитировал мне слова армянского летописца Египте, жившего в пятом веке:

– Когда ты знаешь, ради чего умираешь, – это не смерть, а вечность. Смерть – когда не понимаешь, ради чего жил.

* * *

…В наших разговорах с ним вновь и вновь возникает одна старая литературная проблема. Настолько старая и затертая поколениями критиков, что даже называть ее сегодня неловко. «Художник и жизнь», – уверенно выводил критик название очередной своей статьи, но писал он, разумеется, об одном: «Художник должен быть ближе к жизни…» Это звучит смешно: как будто творец существует на необитаемом острове!

Еще бесконечно призывали писателя «изучать жизнь», «постигать сложные процессы действительности». О чем тут спорить? Но весь вопрос в том, как изучать? В конце двадцатых – начале тридцатых годов писатели «меняли профессию», осваивали конкретные производства, создавали литературные «ударные бригады». Одна из бригад, например, брала такие обязательства: «написать совместно с начинающими авторами две производственные книги по разделам пятилетки (…) выделить одного товарища на производство, где он в течение года должен приобрести производственную квалификацию».

«Изучали жизнь», но жизни-то в литературе и не было. Выдавались на-гора так называемые «производственные романы», создавалась «литература о колхозной деревне»: заданные схемы расцвечивались, оживлялись деталями; на это тратился запас порой действительно интересных наблюдений, это, в сущности, и называли «писательским мастерством». (Я говорю не об исключениях из правила – о литературном потоке.)

Порой видели выход и в том, чтобы не художник «познавал» производство, а напротив, опытный производственник изучал «литературные секреты». Ошеломляюще звучит сейчас лозунг, выдвинутый в начале тридцатых годов руководителями РАППа: «Ударник – центральная фигура в литературе». При этом забыли о такой «мелочи», как талант! А может быть, он и впрямь был лишним?

Напрасно в дни великого совета,

Где высшей страсти отданы места,

Оставлена вакансия поэта:

Она опасна, если не пуста.

Некоторое время из-за хора рапповских критиков были плохо слышны отдельные трезвые голоса – например, голос Горького: «Из сотен «призванных» настоящими литераторами станут только те, кто одарен «страстью к литературе», кто обладает истинным писательским талантом». Так и произошло…

Не раз еще звучали призывы «изучать жизнь», быть «ближе» к ней. В том числе когда боролись с «формализмом», «не нужным пролетариату буржуазным словотворчеством». Немало было сломано в тех спорах копий – немало сломано писательских судеб.

Между тем проблема эта – теоретически! – совсем проста. Талант, во многом, – это и есть «внимание к жизни». Главное в поэзии, считал Т. С. Элиот, – «сосредоточенность и то новое, что рождается в результате такой сосредоточенности из чрезвычайно разнообразного опыта» жизни.

Парадокс и в другом: «изучать жизнь» отправляются за тысячи километров, а ведь для этого (если не идет речь о сборе конкретного материала) достаточно прислушаться к собственной душе. Самонаблюдения всегда много давали художнику – их ничем не заменишь. Один из самых глубоких рассказов Ю. Трифонова – рассказ о писателе, который переживает творческий кризис, томится несогласием с самим собой. И вот он просит в редакции командировку – разумеется, в дальние края. Но по пути из редакции к дому герой как бы замедляет шаг, забывает о вечной спешке: мир щедро и по-новому открывается ему в соседних переулках. Но главное «открытие» писатель неожиданно делает дома, в собственной прихожей, когда, случайно взглянув в зеркало, видит там лицо, в сущности, не знакомого ему человека.

* * *

…Он говорит о разном. Однако легко разглядеть в этих размышлениях несколько сюжетов, которые в конце концов сводятся к одному. Вот почему не стал делить его монологи по «темам».

Говорит, как всегда, вроде бы ничуть не сомневаясь в истинности своих наблюдений:

– Талантливый человек любой профессии излучает особую энергию. Откуда она? Думая об этом, сразу вспоминаешь, что мы дети не только земли, но и космоса.

– В любой момент мы можем потерять самих себя. Каждая встреча в жизни, каждый наш поступок – это испытание. Надо быть внимательным и осторожным. Но, с другой стороны, помню слова Аветика Исаакяна: «Ты прямо держи свой руль. Что будет – пусть будет». Здесь выделяется последняя фраза, а я бы подчеркнул слово «прямо».

– При чтении Евангелия приходит в голову сравнение: главное, что делает Христос, – пробуждает в человеке человеческое. Но ведь у поэта та же задача.

– Не люблю самоубийц: они боятся огня жизни. Страх вообще одно из постыдных свойств человека. Что же касается самоубийства: если уж ты появился на свет – тебя ждет жизнь. Случайно ли то, что среди армянских поэтов нет самоубийц? Наших поэтов всегда убивали враги.

– Редко прислушиваемся к своему внутреннему голосу, не помним о нем. Если хорошо сосредоточусь, сразу слышу подсказку – например, что за человек передо мной… Еще важнее внутренний голос, когда пишешь: нельзя его заглушать – надо развивать!

– Старики уверены: бог очень любит Армению, потому и наказывает ее больше других. А мне нравится такой образ: моя маленькая Армения – это слеза бога.

* * *

…Когда-то, в начале нашего знакомства, казалось: как много сошлось в нем несоединимого! Стремительность в принятии решений и – крестьянская основательность поступков, известное свойство, про которое говорят «себе на уме», и – простодушие, доброта; цветистая многозначительность устной речи, даже названий книг («Цветущий снег», «Всезнайка гном», «Факелы жизни», «Заповедник воспоминаний»), и – тонкая акварель стихов. Ну что за странный конгломерат?

Как по мельчайшей клетке живого существа можно понять почти все о нем, так через одну метафору поэта можно войти в его мир. Вот хотя бы: «Волна, которая прижимается к берегу, похожа на раненую собаку».

Почти все его образы связаны с деревней, с природой вокруг. Даже тоскуя о любимой, поэт выражает свое чувство с помощью зримого сравнения: «Кто нас без конца разлучает? Я здесь, сердце – там оставил. Так в лесу разлучают дерево с деревом