Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

всегда была Надя, о размолвках, которые она умела победить, о том, что тогда хотелось назвать любовью; прошли годы – пришли и ушли новые товарищи: это, школьное, до сих пор кажется серьезным. Еще мы говорили с Наташей о философии (это ее специальность), о Востоке (это ее любовь), о проблемах современной семьи (это жизнь). Я думал: вот такой была бы сейчас и Надя. Но никак не мог представить ее простившейся с юностью. Как невозможно представить стариком Пушкина или Маяковского. Это не стереотип нашего восприятия. Таково их искусство.

* * *

Кто знает, может быть, судьбы художников имеют самостоятельную ценность – вне зависимости от реальной ценности созданных ими произведений. В этих судьбах – свои сюжеты и вдохновение, одинаковое для всех. Мать, отец, дочь… Их жизнь волнует. Художники равны перед искусством. Все они, в сущности, делают рисунки на снегу, и трудно предугадать, когда произойдет чудо: некоторые рисунки не тают.

В двухкомнатной малометражке в одном из новых районов Москвы живет красивая, медленно стареющая женщина. Вечерами, после работы, она устало входит в комнату дочери. На стене фотография. Наде двенадцать лет. За ее спиной море, чуть дальше – парусник. Все вместе когда-то назвали эту фотографию «Ассоль». Надя, бывало, переспрашивала: «Мама, я правда похожа на Ассоль?»

Наталья Дойдаловна сидит в кресле, пока не стемнеет. Она старается даже наедине с собой быть сдержанной. Иногда включает магнитофон. К голосу Нади не привыкнешь: кажется, слова рождаются только сейчас. Вот интервью, которое записывали для фильма. Фильм вышел, когда Нади не стало. Она неторопливо – точно сама с собой – размышляла здесь о жизни, искусстве, в том числе – о булгаковских Мастере и Маргарите: «Некоторые говорят, что в конце романа они умирают, но они не умирают, конечно. Это противоестественно…»

Как поняла Надя закон бытия, инстинктивно ясный детям и не сразу постигаемый стариками? Да, любовь не умирает. Не умирает и вдохновение. Они переходят из поколения в поколение и будут живы вечно, пока живо человечество.

Не умерла и Надя Рушева. Это тоже было бы противоестественно…

1981

Мой друг «изучает жизнь»

…Однажды он увидел в столичном журнале подборку материалов под общим заголовком: «Проблемы «провинциального» писателя». Удивился.

– А я не знаю, что такое провинция и где она. Весь мир во мне. Зачем же тогда вычислять расстояние от столицы до моего села?

Помолчал, добавил еще тверже:

– Нет, понятия «столица» и «провинция» на моей карте не нужны. И так представляю, откуда и куда иду: направление подсказывают традиции, наши классики, и прежде всего Нарекаци.

Такая его безоговорочная уверенность в самом себе смущает. К тому же, как у многих уроженцев Кавказа, слова его нередко звучат слишком «приподнято». Но вспоминаю его стихи: даже в неуклюжем подстрочном переводе привлекают нежные полутона жизни, плохо различимые при свете будней.

Движения его легки, стремительны и одновременно – спокойны. Тут не сфальшивишь: провинция действительно ничуть не давит на него. После встреч с ним думаю о том, почему традиционно напряженные отношения художника с «жизненной средой» оказались (или все-таки только кажутся?!) гармоничными.

Как войти в эту жизнь? Как понять ее? Возможно ли это? Конечно, если написать статью о его стихах, приоткроется то, что литературоведы называют «поэтическим миром». Но мир здесь будет существовать уже как данность, отделится от своего создателя: меня же занимает невидимый процесс «строительства». Может быть, мне поможет то, что хочу писать о своем товарище? Не стоит это скрывать. Дружбу между героем и автором надо прятать, когда цель критика – во что бы то ни стало «вознести» писателя. Но я даже не собираюсь выяснять его место на литературном Олимпе.

И вот мы встречаемся снова и я выкладываю ему свои сомнения. Неожиданно его увлекает задача. Потом уж догадываюсь: у него есть свой резон – вечны, хоть часто безрезультатны, попытки художника разобраться в себе самом. Договариваемся, что буду задавать ему любые, самые неожиданные вопросы. А он не только не уйдет от них – продолжит.

* * *

Пора назвать имя: Норайр Багдасарян (это для публикаций), Норик (это по паспорту и в быту). Кстати, у него есть стихотворение «Автопортрет»: там имя поэта становится не просто темой – проблемой. Там запечатлена привычная всем драма жизни; она, жизнь, как река, уносит нас все дальше от истока, течение закручивает, и вот уж не разглядишь в прошлом не только других, но самого себя.

«Чтобы вспомнить себя, рву три травинки. Они как три моих имени – я не знаю теперь, какое ближе моей душе? Какую ношу несу? Три птицы кружатся над моим домом без дверей, три девушки встают, расплетают косы, смешивают огонь и воспоминания (…) Один парень зовет с берега поднявшейся в половодье реки: “Норо! Норик! Норайр!” Чтобы ничего не забыть, рву три травинки. Они – как три моих имени. Вода все выше, вот она уже у моих рук, подхватывает травинки, навсегда уносит с собой». (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, перевод мой. – Е. Ц.)

К нашей с ним попытке это стихотворение имеет прямое отношение: ведь забываешь не только себя, но и собственные строки, и те движения души, которые когда-то их вызвали. Мы стараемся «повернуть» реку. Может быть, небезнадежно?

* * *

…Рассказал несколько эпизодов из своей жизни. Сначала не слишком понимаю, почему. Но вот слышу:

– До пяти лет мучила ангина. От ангины однажды и умер.

Произнес это, ничуть не смущаясь тем, что в глаголе «умер» есть окончательность, сама по себе опровергающая наш разговор. Видимо, было так: сельский фельдшер зафиксировал тогда остановку сердца. По традиции мальчика положили в холодный чулан. Плакали женщины, из дома в дом передавалась весть о горе их семьи. Как назвать то, что произошло потом, – чудом? В чулан вошла мать. Стала целовать и гладить сына, не понимая, не принимая смерть. Она и сделала непонятное: засунула палец в рот Норика, нечаянно прорвала гнойную пробку. И вот он закашлял, начал дышать…

Все это плохо укладывается в медицинские каноны. Но я рассказываю о том, что знают в их селе все.

Другой случай не менее странен. Норик учился в девятом классе. Тогда река возле их села была еще глубокой и полноводной – ее еще не перегоняли по трубам в Ленинакан. Однажды летом он заплыл совсем далеко, забыв про норов горных рек. Ледяная вода вдруг свела руки и ноги, он стал тонуть и отчетливо понял это. Сначала испугался, потом неожиданно спокойно простился с