Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

…Многие Надины работы еще ждут своего срока. Это горько. Но я вспомнил ранние стихи Марины Цветаевой.

Показалось, что слышу интонации Нади Рушевой – голос юного таланта, прозорливо видящего свое будущее:

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я – поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет…

…………………………………………………….

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.

Смерть неумолима. Единственное, что может сделать человек, – это принять смерть с достоинством.

Не хочу подробно писать о том, как умерла Надя. Трудно писать о несправедливости жизни. Они с Николаем Константиновичем только что вернулись из Ленинграда в Москву – после съемок фильма. Вечером Надя рассказывала маме смешные истории о своей «киножизни». Утром, после завтрака, ей стало плохо. Обморок. «Скорая помощь». Бессилие врачей.

Она умерла легко. Точно кто-то невидимый задул свечу. Будто сама природа взяла назад то, что так щедро подарила человечеству.

Что делать родителям, для которых дочь была в жизни всем – была самой жизнью?

Жить. Все-таки жить.

Наталья Дойдаловна и Николай Константинович долго читали одно из полученных в те дни писем. Письмо было от академика Бямбына Ринчена – крупнейшего историка, этнографа. Рушевы подружились с ним в Монголии. «Дорогие наши! – писал Ринчен по-русски. – Вчера получил Ваше грустное письмо с фотографией незабвенной Найдан… Утешать других это легче всего, но для сердца родительского никакие утешения не утишат его скорбь».

Было много объяснений смерти Нади. Ринчен дал еще одно. Он писал, что это мир, как всегда, ранил художника, обрушивая на него все свое несовершенство, всю свою боль. И тут некого конкретно винить. От этой мирской боли художнику не спрятаться – ею живо искусство. В чем-то объяснение Ринчена может показаться неожиданным, но его надо выслушать – здесь есть новые штрихи к духовному облику художницы. «Надя, – замечает Ринчен, – человек, выросший в мире древнего шаманского мировоззрения древнего тюркского народа туваларов, и потому человек легко возбудимый и легко ранимый душевно».

Ринчен говорил о смерти Нади с горечью, но просто – так говорят о жизни, в которой есть и тени, и свет. Старый академик, вскоре умерший сам, будто перебирает четки прожитых лет. Мне не кажется, что его истории – отступление в рассказе о семье Рушевых: знаю, письмо это помогло им.

Во-первых, Ринчен поведал об одной старушке, которую видел в детстве. Она была в гостях, когда прискакал гонец, сообщил: умерла ее единственная шестнадцатилетняя дочь. «По старому этикету, – продолжает Ринчен, – не полагалось выказывать на людях свои чувства чрезвычайной радости или большого горя… Старушка только поднесла к губам пиалу с чаем… только произнесла «гм!». Спокойно допила чай, отведала печений, обменялась словами, которые обычай вежливости требует при посещении соседей, спокойно поднялась и уехала домой. Мой дядя, которому я рассказал о виденном, сказал мне: «Эта старушка из очень уважаемого рода, и она поступила так, как надлежит члену славного рода. Нельзя предаваться отчаянью и удручать тем людей. А уважение к себе требует, чтобы человек умел держать себя и наедине».

И еще одна история из письма Ринчена: «В древней книге, которую знал каждый монгол старшего поколения, – «Океане притч» есть повествование об одной матери, которая при жизни Будды потеряла своего единственного младенца и в безутешном горе не хотела расстаться с трупиком, прижимая его к груди. Она встретила Будду и в отчаянии обратилась к нему, чтобы он оживил ее младенца. Никакие слова утешения мудреца не хотела слушать скорбная мать: «Ты Будда, ты должен вернуть жизнь моему ребенку». И тогда Просветленный сказал: «Хорошо, я верну к жизни твое дитя, о скорбная мать. Но ты должна принести до захода солнца горсть зерен горчицы из дома, в котором никто не умирал». Целый день мать ходила, выпрашивая горсть зерен горчицы, но не было дома, в котором не умер бы кто-нибудь, и к вечеру она постигла истину, которую ей тщетно пытался вразумить Будда, и она пришла к Нему и сказала: «Я поняла, что все рожденное – смертно. Пусть похоронят мое дитя».

Ринчен рассказал две истории о том, что все уходит. Но он напомнил также: все остается. В самом конце письма сделал приписку: «Найдан» по-древнемонгольски – «Вечно живущая».

Это были притчи. Рушевы поняли и приняли их смысл.

…Николай Константинович не ждал смерти, но, как принято на Востоке, спокойно думал о ней. Торопился успеть то, что еще хотел сделать.

Когда-то они с Надей любили подолгу гулять. Он шел теперь по тем же самым местам, но один. Пытался многое додумать. Николай Константинович привел в порядок семейный архив. Написал воспоминания о последних двух годах жизни Нади, восстановив по возможности каждый прожитый ею месяц, иногда день. Составил список прочитанных ею книг – прочертил координаты ее духовного взросления. Наконец, составил альбом «Графика Нади Рушевой». Талантливый художник, он понимал, даром какого масштаба обладала дочь. И заботился о ее будущем.

* * *

Николай Константинович не ждал смерти, но, может быть, предчувствовал ее. Будучи верен Востоку, попросил сжечь его тело. Но он был верен и своей Найдан – завещал похоронить прах рядом с ее могилой. Он умер в конце октября 1975 года. Умер тоже внезапно, буквально в два дня – от тяжелой болезни, которая давно поселилась в его теле.

* * *

Наталья Дойдаловна осталась одна. Она не знала, как жить. Но главное – зачем жить. Спасла Надя, ее вечно живущая девочка. Будто тихо протянула руку. Каждый день звонил телефон. Какие-то люди умоляли прийти к ним в цех, домоуправление, школу. «Скажите, какой была ваша дочь?»

Приходили Надины подруги. Пытались помочь по хозяйству, сходить за продуктами. Но физически Наталья Дойдаловна была здорова, важнее оказалось другое. Они отвлекались, вспоминали свой класс, Надя в этих рассказах появлялась живая.

– Они и сейчас приходят. Но реже: у многих семьи, дети…

* * *

Был выходной. Я смотрел Надины работы. Наталья Дойдаловна куталась в шаль, молчала. Она молчала естественно, как умеют молчать на Востоке. Я подумал: вот откуда сосредоточенная Надина молчаливость, о которой вспоминают многие. Вдруг – звонок в дверь. Забежала Наташа Миронова – одна из школьных подруг Нади, тогда аспирантка. Молодая женщина всматривалась в свое детство – с улыбкой, но одновременно серьезно: рассказывала об их классе, о вечерах, о дружбе, хранительницей которой