Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

пятидесятилетней женщиной: у нее погибли муж, дети, не стало дома. Она не отходила от костра: некуда было идти, да и огонь казался жизнью. Лицо ее превратилось в безучастную маску. Но когда доставали мертвых, бросалась к каждому: может быть, муж, сын? Я твердил ей: надо начинать все сначала. Качала головой: как? Не знал, что ответить ей, и не мог бросить. По счастью, прибежали, сообщили: нашлись две ее маленькие внучки… Выживет!

– Кто-кто, но армянки знают, что нельзя поддаваться страху. Раньше во время войн неграмотные женщины спасали ценнейшие книги, которые благодаря им и дошли до нас. Теперь на них свалилось такое, что разум не выдерживал. Часто видел одно и то же: объединившись друг с другом, женщины лопатами копали землю, чтобы похоронить мужчин.

– Как спаслась моя семья? Мальчики и жена, учительница, были в школе. Как раз шла перемена, многие дети оказались на улице, других быстро вывели… Волны землетрясения – первого (в декабре восемьдесят восьмого) и второго (через четыре месяца) – почти разрушили нашу квартиру. Ну что ты, это еще не беда – армянам не привыкать терять крышу над головой.

– После землетрясения писать казалось кощунственным. Много раз думал: стихи – игра по сравнению с болью и страданием. Конечно, стихи – тоже боль и страдание, если они настоящие. И все же…

– Поэзия ищет символы мироздания, но их всюду, всегда, даже в дни землетрясения, создает сама жизнь. Во время раскопок много раз находили матерей, бабушек, дедушек, отцов, закрывавших собственными телами детей. Зачастую погибали все, но лица детей были не разбиты, не тронуты смертью.

– Впрочем, были и другие символы – более радостные. Однажды расслышал странные звуки рядом с крошевом дома. Послушайте, говорю ребятам, да это же плач! Полез копать, не зря копал осторожно: там оказался ребенок, возрастом в несколько месяцев; лежал рядом с мертвой матерью, но сам был абсолютно здоров!

– Что вспоминают мои дети? Стесняются говорить, а я знаю: им было тяжелее, чем взрослым. Как и старикам, им казалось: кончился мир. Все вокруг в полном смысле слова стало шатким, боялись заходить в дома – вдруг все начнется снова? Ничего не спрашиваю о том времени у племянника и племянницы – им по двенадцать лет, а говорят, как сорокалетние. Что мог поделать с ними? Так и не уговорил уйти с раскопок – двадцать дней вместе искали тело их отца.

* * *

Сказал с досадой, что подвел ереванский журнал:

– Очерк о землетрясении пока не получился, хотя писал его долго, а видел почти все, что можно было увидеть тогда. Наверное, скован тем, что читатель знает об этом не меньше, чем я.

Зато быстро написалась поэма, которую он на этот раз назвал, не мудрствуя, – «Землетрясение». Нерв этого произведения поистине обнажен: каждая из одиннадцати глав – вновь пережитый вместе с земляками толчок страшной, разрушающей мир силы; это рыдание по усопшим, это монолог одного из «непогибших мертвецов»:

Мы – спасенные чудом.

Мы – непогибшие мертвецы.

Мы – свидетели ужаса.

Мы – потерявшие разум от горя.

Мы – бездомные тени,

жующие свой паек.

Как же легко сегодня

мы находим виновных:

песок, цемент и железо…

Как просто бросаем на чашу весов обвиненья,

когда обломаны руки у тех,

кто создавал эту чашу!

Как запросто судим мы в этом зале,

где спит мертвецки конвой,

где все свидетели лживы,

где судьям никто не верит…

Мы сами здесь судим…

И подсудимые – мы. Мы все под арестом,

мы все будем судимы.

О, как же легко развалины осуждать,

когда судья справедливый

исчез давно и бесследно

из наших сердец.

(Перевод Г. Герасимова)

Среди других тем в поэме звучала все та же: почему-то люди не хотят различать предостерегающие знаки. Оказывается, землетрясение предчувствовал не только дед Норика:

За две недели пастух из Дзорашен

односельчанам сказал:

я отару никак не собью,

все разбредаются овцы, бегут друг от друга.

А над вершиной горы, как над кипящей кастрюлей,

клубом вздымается пар… Не к добру.

Дзорашенец тоже погиб – под камнями. И вот теперь «дед с пастухом, подавши руки друг другу, куда-то бредут нам неизвестной дорогой»…

* * *

Снова и снова его привлекает сложнейшая «проблема бессознательного», самые разные ее грани, притягивает загадка человеческой, писательской интуиции.

– Нужно учиться говорить с природой, и она всегда поймет тебя.

За этим «общим местом» следует один из странных его рассказов:

– Вдохновение не спутаешь ни с чем. Та же тонкость проникновения в жизненные сути свойственна влюбленным. В этом состоянии тебя понимают даже звери. Однажды – лет пятнадцать назад, в январе – шел на лыжах из Сепасара в другое горное село: там только начала работать в школе Гаянэ, только-только с нею познакомились. Из дома вышел после обеда, но времени не замечаю, весь в мечтах – о чем и как будем с ней разговаривать. Уже стемнело, когда услышал волчий вой. Его я не спутаю ни с чем другим, но не пугаюсь: волки в горах не редкость, может быть, они далеко. Мне пора выйти на мостик через горную речку, когда замечаю перед собой несколько пар глаз. Волки! Окружают меня. Разглядел сначала троих, потом – еще четверых. Застыли. Замер и я. Почему начал с ними говорить? Не знаю. Говорю про свою любовь к Гаянэ, про то, что она меня ждет… Волки подошли близко, и тут показалось: глаза у них совсем не злые. Однако перекрыли мне дорогу. Говорю снова: ну как вам не стыдно, уйдите, меня ждет девушка, я не охотник, я никогда не стрелял в вас, вообще никогда не стрелял… И вот ведь что случилось потом: стали вдруг отходить в сторону! Я осторожно двинулся дальше… Наконец пришел в деревню. Гаянэ жила на квартире у старухи, которая хорошо знала всю мою семью. Та сразу напустилась на меня: «Почему так поздно отправился в путь? Ведь мог не уйти от волков». Растерялся: как же узнала?! Оказалось, выдали меня глаза, но как и что она прочитала в них? И еще о глазах. Теперь не сомневаюсь: они у влюбленных таят в себе силу – может быть, это сила гипноза? Хотя иногда мне кажется, волки пропустили меня не потому. Поняли. Из всех зверей, что