Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

– Встречаясь с людьми, отправляясь в путешествия, иногда ловлю себя на мысли: все это уже было – уже слышал эти голоса, видел эти места, уже – жил. Я не удивляюсь, знаю: это явление давно подметили психологи, это состояние свойственно многим. Поражаюсь другому: те слова, что приходят ко мне за письменным столом, самые удачные стихи мои – нет, их, кажется, не было никогда.

– Существует множество импульсов творчества… Для меня самый мощный – добро, свидетелем которого я становлюсь, даже чья-то улыбка…

– Почти всегда слышу музыку, она звучит где-то в глубине меня, она начинается с утра, когда просыпаюсь, правда, ее может перебить радио, чей-то голос, но чаще всего она никуда не уходит. Та музыка не похожа ни на какую другую. Какая она? Иногда веселая, чаще – печальная. Когда пишу, слушаю только ее, все остальные звуки «отключаю». Неизвестно почему, но именно музыка определяет тему, легко подсказывает слова. Вообще пишу легко; трудно потом – отделывать, «доводить» стихи. С детства слышу музыку! Что-то поняли об этом, наблюдая за мной в школе, учителя, товарищи: иногда на уроках как бы «пропадал», музыка переполняла меня, и тогда начинал рисовать – всюду: в тетрадях, на промокашках…

– Говорят, древние народы – слабые народы. Это не так. Не могу ручаться за прошлое, но знаю: армяне после геноцида стали сильнее и – сильнее стали после землетрясения.

– Волнуюсь, когда думаю о том, что такое для людей слово наших великих поэтов. За тысячелетие, пока живет поэзия Нарекаци, зафиксировано множество случаев излечения психических больных, которым читали его книгу. А иногда ее просто клали под подушку больного – тот поправлялся. В народе стали называть книгу Нарекаци «чудотворной», «книгой исцеления». Почему так происходило? Это легко объяснимо: у каждого человека, почти у каждого, есть вина перед жизнью, какие-то ее законы он преступил. Нарекаци помогает людям найти нравственную первопричину болезни, он дает человеку ключ к тайне самого себя. Одновременно это ключ к дверям жизни, дорога к излечению; у многих ведь страх перед завтрашним днем: что ждет там – яма, в которую ты упадешь, или чудо, которое преобразит тебя? А Нарекаци говорит: входи и ничего не бойся. Этот процесс можно охарактеризовать и по-другому: происходит очищение души. Правда, возникает вопрос: почему же излечиваются те, у кого книга лежит под подушкой? Да ведь Нарекаци армяне знают с детства, в таком случае человек начинает перебирать в уме строки поэта: на память приходят как раз те слова, что особенно нужны сейчас.

– Армянская поэзия необычайно богата; читая классиков, выбираешь ту эстетическую традицию, которая ближе тебе, которая созвучна твоему темпераменту, восприятию мира. Но важны и другие традиции! Это традиции нравственного поведения поэта. Я вспоминаю незабвенного Рубена Севака. Он тоже погиб во время геноцида, в начале века. Но прежде случилось вот что: Севак был и замечательным врачом; как раз в те самые дни, когда большую группу деятелей армянской культуры, интеллигентов, ученых отправляли для расправы над ними в пустыню, Севака срочно пригласили к одному из влиятельнейших чиновников тогдашней Турции: у того опасно заболела дочь, другие врачи сказали, что помочь может только Рубен Севак. Он и вправду вылечил ту почти уже безнадежную больную. А товарищей Севака в это время успели угнать из Стамбула. «Как отблагодарить тебя? Чего ты хочешь? – спросил отец девушки. – Конечно, я спасу тебя, ты не погибнешь, но назови и другие желания». – «Дай хорошую лошадь, – ответил Севак. – Я должен догнать друзей». Он так и сделал. И погиб вместе со всеми.

– Говорят, что в творческой среде распространена зависть. Я бы назвал это по-другому – ревность. Иногда она свойственна даже одаренным людям. Но, как всякая ревность, и эта недостойна человека. У каждого поэта есть свое духовное пространство в жизни – я, конечно, опять не о географии. Осваивай это пространство – тебе никто не станет мешать. Свое место в литературе есть и у Нарекаци, и у Шекспира. Кто может занять духовное пространство Пастернака или Иосифа Бродского?

– Надо слушать мир, слушать и воспринимать таинственные токи бытия. С детства люблю неторопливо вбирать в себя движение воды: ухожу к реке, слежу, как весной она отрывается ото льда, как летом, на глубине, иногда еще танцуют форели. В юности лежал на крыше нашего дома и слушал поцелуи голубей. Любил мокнуть под дождем…

– Между прочим, как схожи между собой запахи живой природы и та музыка, которую слышит, по-моему, в себе каждый. Это богатство любого человека, не стоит от него отказываться.

– Моя мама до пенсии преподавала в школе ботанику, биологию, она и научила меня распознавать характер цветов. Помню, однажды принес ей подснежники и замучил вопросом: похожи ли лепестки подснежника на крылья ангела (про ангелов тогда только что узнал из Библии, а подснежники были перед глазами)? Рисовал много, постоянно – так и выражал музыку. Помню, как бился, стараясь передать цвет фиалки. Рисовал до десятого класса, потом, сам не знаю почему, начал писать стихи…

– Я не изменился, нет, человек вообще не меняется, если только он сам или кто-то другой не насилует его душу.

– Какой огромный поэт Ованес Шираз! Незадолго до того, как он умер, я встречался с ним, а теперь встречаюсь с его стихами. Многие долго не публиковались. Наверное, редакторов опять-таки пугали трагические предчувствия поэта. Иные из них уже, к сожалению, сбылись. Бог, рассуждал Шираз, дал боль человеку – он терпит, бог дал боль горам – они не вытерпят…

– Часто заставляю себя вспоминать черты людей, которых встретил где-то, их интонации, голоса. От начала до конца вспоминаю, обдумываю тот или иной день – вроде бы ничем не примечательный, но ведь это, говорю себе, один из немногих дней нашей короткой жизни. Ее действительно надо изучать…

* * *

Нет, никак порой не могу с ним согласиться. Ему, в сущности, все равно, кто и как его переводит. Оттого нередко переводят небрежно. И цитирую здесь не рифмованные, а белые стихи Багдасаряна: они все-таки ближе к оригиналу.

– Так зачем тогда нужны переводы, раз в них не разглядеть автора? – не выдерживаю я.

– Пусть переводят, если хотят. Мои стихи не пострадают – они ведь живут на армянском.

Спрашиваю опять:

– Трудно ли быть поэтом в провинции?

– Я уже говорил: провинции для меня нет!

– Но ведь сложно, живя в селе, выпускать книги, публиковаться в московских и ереванских изданиях?

Вроде бы соглашается:

– Трудно. Пусть другим будет легче. Только к тридцати семи годам я эти трудности преодолел. Возраст,