Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

неё подрагивают губы. Такое количество денег она видела впервые. Ужин окупил себя сторицей. Конечно, в будущем платить будут скромнее. Сейчас такая оплата из-за статуса первых.

Ярослав смотрел на всё это с усмешкой.

— Неплохо для одного ужина, — сказал он. — Тут на половину Слободки хватит.

— На две Слободки, — поправил Тимка, который успел пересчитать всё быстрее остальных. — Боярин, тут почти две тысячи серебром. Это…

— Много, — закончил я за него. — И это только начало.

Последний посыльный отличался от остальных. Здоровый мужик в потёртом кафтане, с рожей, которая больше подходила вышибале из портового кабака, чем курьеру. Он ввалился в дом, огляделся, нашёл меня взглядом и ухмыльнулся.

— От Данилы Петровича, — объявил он. — Велено передать лично в руки.

Протянул мне не поднос, а просто свёрнутый лист бумаги и мешок, который глухо звякнул, когда я его принял.

Записка была написана размашистым почерком, с пятном от вина в углу и кляксой посередине. Елизаров писал, громко, напористо, как говорил и без церемоний.

«Веверин! Вчера было славно, давно так не едал. Слушай сюда: через четыре дня жду тебя у себя на серьёзный мужской разговор. Без чинов, за закрытыми дверями. Обсудим наши дела. В мешке — аванс за будущее сотрудничество. Не благодарность, а именно аванс, потому что благодарностями сыт не будешь, а дела делать надо. Жду. Елизаров.»

Я развязал мешок. Внутри лежало золото. Не серебро — золото. Сто монет, не меньше.

— Хозяин велел передать, — добавил посыльный, — что если согласны, пришлите ответ. Он поймёт.

— Передай хозяину, что буду.

Мужик кивнул, развернулся и вышел.

Когда последний посыльный ушёл, Варя закрыла дверь на засов и повернулась к столу.

Там лежало целое состояние. Мешочки, стопка записок от людей, чьи имена знал весь город. Дети сидели вокруг, притихшие, и смотрели на это богатство так, будто боялись спугнуть.

— Считаем, — сказала Варя. — Тимка, бери перо. Матвей, помогай раскладывать.

Работа закипела. Тимка устроился в углу, Матвей развязывал мешочки и выкладывал монеты стопками по десять. Варя пересчитывала, называла суммы, Тимка записывал. Младшие дети сначала путались под ногами, потом Маша взяла дело в свои руки и усадила их на лавку — смотреть можно, трогать нельзя.

Гриша не выдержал первым.

— Варя, — спросил он шёпотом, дёргая её за рукав, — а мы теперь богатые?

— Тихо сиди.

— А на эти деньги можно купить лошадь?

— Можно.

— А две лошади?

— И две можно. И десять. Сиди тихо, я сказала.

Гриша замолчал, но глаза у него стали круглыми, как плошки. Десять лошадей — это было за гранью его понимания, как звёзды на небе или море, которого он никогда не видел.

Петька толкнул Семку локтем.

— Слышь, — прошептал он, — десять лошадей. Это ж целый табун.

— Дурак, — ответил Семка так же тихо. — На эти деньги можно каменный дом купить.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Батя рассказывал, когда живой был.

Они замолчали, и я видел, как Петька украдкой посмотрел на меня — с чем-то новым во взгляде.

— Готово, — объявил Тимка. — Боярин, всего вышло две тысячи триста серебром и сто золотых.

Варя медленно опустилась на лавку, будто ноги её не держали.

— Господи, — выдохнула она. — Это же… это же…

— Это капитал, — сказал я. — Деньги на войну.

Ярослав присвистнул.

— Неплохо. За один вечер столько, сколько иной купец за год не заработает. Сашка, ты точно не демон какой-нибудь? Может, душу продал кому?

— Душа при мне. Просто готовить умею.

— Умеет он, — Ярослав хмыкнул. — Скромняга.

Лёшка и Федька молчали, как обычно, но я заметил, как Федька смотрит на золото с выражением, которого раньше у него не видел. Не с жадностью нет. Скорее с надеждой. Наверное, впервые в жизни он понял, что будущее может быть чем-то большим, чем просто выживание от рассвета до заката.

— Так, — я хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание. — Слушайте все. Деньги эти — не для того, чтобы лежать в сундуке. Они пойдут в дело. Короба для доставки, фургоны для закусочных, зарплата курьерам и охране, закупка продуктов впрок. Война с Гильдией будет дорогой, и мы должны быть к ней готовы. Ну и на жизнь нашу, само собой.

— Война, — повторил Матвей. — Настоящая война, Саша?

— Настоящая, Матвей. Только без мечей. Мы будем воевать едой.

Гриша снова дёрнул Варю за рукав.

— А едой — это как?

Варя открыла рот, чтобы велеть ему замолчать, но я поднял руку.

— Хороший вопрос, Гриша. Смотри, — я присел перед ним на корточки. — Есть плохие люди, которые хотят, чтобы мы ушли из Слободки. Чтобы наш дом снесли, а нас выгнали. Мы им мешаем.

— Почему?

— Потому что мы кормим людей вкусной едой, а они — плохой. Люди идут к нам, а не к ним. Им это не нравится.

— И что мы будем делать?

— Кормить ещё больше людей. Так много, что плохие люди разорятся и уйдут сами.

Гриша нахмурился, переваривая услышанное. Потом его лицо просветлело.

— А, понял. Мы их едой победим!

— Именно так.

— Ура!

Маша шикнула на него, но слишком поздно — Петька и Сенька подхватили крик, и через секунду вся комната гудела от детского восторга. Варя пыталась их угомонить, Ярослав хохотал, Тимка улыбался впервые за весь день.

Я смотрел на своих людей, свою семью, которую собрал из осколков и обломков — и чувствовал, как в груди разливается тепло от чего-то, чему я не знал названия.

Мы справимся. Обязательно справимся.

В этот момент в дверь громко постучали

Все замолчали. Федька открыл и тут же отступил на шаг.

На пороге стоял человек в форменном кафтане городской Управы. За его спиной маячили двое в плащах, но внутрь они не совались, остались во дворе.

— Боярин Веверин здесь проживает? — спросил человек, и голос у него был такой, каким зачитывают указы на площади.

— Здесь, — я вышел вперёд. — Я Веверин.

Человек окинул меня взглядом и склонил голову. Не глубоко, но с уважением.

— Вестник Управы. По поручению его милости посадника Михаила Игнатьевича.

Он достал из сумки на боку свиток, перевязанный лентой и скреплённый тяжёлой восковой печатью. Я знал эту печать — герб города, который