Соленга - Юрий Петрович Азаров

эту девочку он успел влюбиться) будет смотреть на тебя, и ты будешь ей противен. Давай не учи, дорогой, забрось учебник, хочешь, я заброшу?» Нет, я этого всего не знал. Экстремистские силы подхватили меня, и я бросился на Виктора, ткнул его головой в эти самые «дер», «ди», «дас», он вырвался, схватил кухонный нож, замахнулся — и тогда я сшиб его с ног…

Это была отвратительная сцена. Ужасным было мое падение. Я стоял растерянный, а Витька схватил одежду и с криком: «Ненавижу вас, гадов» — выбежал из дома.

Тогда мне и в голову не приходило сравнить его состояние с тем моим детским самочувствием, когда я получал унизительную порцию битья от моей строгой мамы. Мама была беспощадна ко мне, несмотря на то, что я в общем-то и учился хорошо, и вел себя не вызывающе. Правда, учителя хоть и были довольны мной, но подчеркивали, что я могу лучше себя вести. И советовали: «Примите свои меры». И мама принимала. В ход пускались тапочки с гладкой стершейся подметкой. Мама совершала обряд профессионально: мою голову между своих колен (это когда было лет восемь мне), и я барахтался и кричал не столько от боли, сколько от унижения. Однажды зимой я убежал полураздетый на улицу и очень хотел простудиться и умереть. Так велико было мое отчаяние. Я тогда, ребенком, думал, что, если будут у меня дети, я их никогда не буду бить.

Физические меры как бумеранг. Они не только унижают, они еще и ведут к накоплению отрицательной силы отмщения. Даже тогда, когда человек не сознает, что он должен отомстить, все равно где-то в тайных уголках его личности откладывается эта губительная человеческая сила отмщения.

Нет, в случае с Виктором я не вспомнил своего детства. Точнее, я постоянно напоминал о другом: «Я в твои годы закончил десять классов, я прочел столько-то книг, у меня были такие и такие спортивные разряды…» Потом только, много лет спустя, я понял, что и эти напоминания являются худшим из примеров нравственного воспитания.

Тогда я был занят другими расчетами. Конечно же, я перепугался: где он? Вернулась из магазина и моя мама.

— Ничего не будет. Придет. Хорошая лупцовка по делу еще никого не испортила — вот ее доводы.

Я рассказал о случившемся Афоне.

— Никуда не денется, — успокаивал меня Афоня.

— Уехать может?

— Никуда не уедет. Его шуганут с агашки, я скажу ребятам.

Мы выключили в комнате свет. Сидели с мамой ждали.

В двенадцатом часу дверь хлопнула. Виктор пришел. Долго возился на кухне. А наутро я услышал, как мама отчитывает его:

— Как тебе не стыдно, почти трехлитровую банку варенья съел.

— А я люблю малину, — отвечал Виктор как ни в чем не бывало.

— Ну бог с ней, с малиной, садись учи этот свой немецкий.

— Ладно, буду учить, — сломался Виктор.

Я уходил в школу, а Виктор сидел и бубнил свои «дер», «ди», «дас». В общем, мы с Виктором поладили. Был за год еще один конфликт, но уже не со мной…

Помнится, это случилось на пасху, совпавшую с первомайскими праздниками. Я сидел в комнатушке, работал. Вдруг в дверь стучат.

На пороге четверо патрульных солдат с офицером, а сзади мой директор школы. Виктора привели мертвецки пьяного. Мой племянник еще как-то переступал ногами, но как только он увидел меня, глаза его прикрылись: их действительно заволокло…

— Возьмите своего ребенка, — сказал офицер. — Дебоширил.

Подошел ко мне возбужденный директор. Заикался, показывая мне кровь на своей руке.

— Вы м-м-можете на меня жаловаться, но я его ударил.

Я молчал. Потом успокоил Парфенова: никуда жаловаться не собираюсь. Мне рассказали, как дело было. Когда Виктор у клуба стал буянить, послали за директором, который дома отмечал праздник с гостями. Вот тогда-то и случилось непредвиденное.

— Марш домой, — говорит директор.

— А я вас всех в гробу видал, — отвечает Виктор к общей радости собравшихся.

— Это же директор, — крикнул кто-то из ребят.

— А я и директора видал… Я здесь директор — вот такую ахинею стал нести мой племянничек, и Парфенов не удержался и стал тащить своего ученика: «Сейчас же марш домой…»

— Руки, — кричал Виктор. — Никто не имеет права применять силу!

Виктор лежал мертвецки пьяный на своем топчане, и я не трогал его. На следующий день я с Виктором не разговаривал, а к вечеру он мне сам по своей воле поклялся:

— Все, что угодно, только не отправляй меня отсюда.

Я дал ему слово не отправлять.

Была весна. У меня было прекрасное настроение. С Виктором я действительно больше никогда не ссорился, хотя и были некоторые поводы.

Оля Крутова, в которую он влюбился, была моей ученицей. Между прочим, умная красивая девочка в классе — это ни с чем не сравнимая педагогическая радость для учителя. Оля была еще и творческим ребенком, настолько искренней и непосредственной девочкой, так чисты были ее глаза, и вместе с тем она была энергична и порывиста, как ветер: не влюбиться в нее было нельзя. И я даже обрадовался возникшему у Виктора чувству. Потому и сказал ему:

— Оля — совершенство. Ты понимаешь, что такое совершенство?

— Совершенство — это мадонна, — сказал Виктор, пользуясь терминологией, схваченной из моих лекций о живописи, которые я читал в школе.

На свидание со своей мадонной в один из весенних вечеров Витька надел мой плащ. Когда возвращались они с Олей домой, ручей размыл дорогу, и мадонне грозило холодное омовение. Она опускала в воду туфельку и с настоящей искренностью, свойственной всем мадоннам мира, выражала испуг. Как и положено в таких случаях, божественная душа юной красавицы вспыхнула ярким светом, и, может быть, поэтому мой племянник не мог не совершить рыцарского поступка. Щедрым жестом он сбросил плащ со своего плеча (молодец, хоть наружной стороной) — ручей был перекрыт, и ножки мадонны осчастливили мое скромное одеяние своим прикосновением.

Мадонна оценила жест новоявленного рыцаря: Виктор пришел домой совершенно счастливым. Он оправдывался: «Упал, знаешь, так скользко, черт побери…»

На следующий же день эта история с плащом стала известной и ребятам, и мне, и учителям. Неожиданно для себя я похвалил Виктора.

— А ты знаешь, ты молодец. Я бы, наверное, так никогда бы не осмелился.

Уровень в градуснике Витькиного человеческого достоинства подскочил, как будто его (не Витьку, а градусник) опустили в кипяток. И он через несколько минут сидел уже без моих напоминаний — штудировал неправильные глаголы…

* * *

Я теперь, если бы у меня спросили, что считаю самым главным в воспитании,