8 секунд - Ася Федотова

Сердце защемило от невыносимой тоски. Сердце рвалось к нему. Хотело к нему. Только к нему одному.

Руслан подошел вплотную. Он часто дышал. Пар вырывался из его приоткрытого рта. Снежинки оседали на темных волосах. Кружили вокруг нас.

Беккер перехватил мою правую руку, сжал ладонь, надавил большим пальцем на кольцо, а потом затуманенным, болезненным взглядом посмотрел на меня.

— Что ж раньше его не носила?

Я отвернулась в сторону.

— Смотри в глаза! — рыкнул Руслан и ухватил меня за подбородок. — Это все правда? Скажи сама!

Мой родной, любимый, самый важный, самый красивый мальчик на свете.

Кончики пальцев покалывало от невыносимого желания провести по царапине на переносице, по кровоподтеку на нижней губе. Но я больше не могла себе это позволить.

— Правда, — ответила омертвевшим голосом.

— Тогда какого черта ты врала мне? Кем я вообще для тебя был? — едкая боль в его невозможно прекрасных синих глазах душила меня.

Я осознавала, что сейчас добью его своим ответом. Но мосты необходимо сжечь. Ему будет больно. Но со временем все заживет. Он найдет себе девушку и забудет меня. Я не хотела ломать еще и его судьбу. Я и так много натворила своим безрассудством, своим эгоистичным желанием хоть ненадолго, но стать счастливой, понять, каково это — любить взаимно, до дрожи, до бешеного биения сердца.

— Не знаю, Руслан. Просто мне было скучно, а тут ты прицепился. Симпатичный парень, веселый. Интересная игрушка. Прости меня, правда. Не думала, что все так далеко зайдет.

Я была готова расцарапать себе грудину за эти слова, вырвать язык, но так было нужно. Для его же блага. Может, когда-нибудь он меня простит. Только я себя не прощу никогда.

Беккер отпрянул, одернул свою руку. Сжал кулаки. Заиграл желваками. Он меня презирал.

— Ты с ним из-за бабок?

— Пусть так.

— Ахах, — истерично загоготал. — Значит не было у тебя никакого парня. Муж был. Вот же я... Баран. Все это время, мать твою, у тебя был муж. Стой, ты с нами по очереди что ли трахалась?

— Руслан...

Я умирала с каждым произнесенным им словом. Медленно томясь в агонии.

— И давно ты с ним? — перебил меня.

— Теперь это все уже не имеет значения.

— Не имеет значения? — склонился и прошипел мне в лицо. — Не имеет значения? Серьезно? В тебе есть хоть что то человеческое вообще? Я что не заслужил хоть какого то объяснения? После всего, что было между нами, после твоих слов... Черт, я же верил тебе, лживое ты существо! Я любил тебя!

— Мне нечего больше сказать. Извини.

Это был не разговор, а казнь. Моя и его.

Я сделала шаг назад, последний раз взглянула в самые любимые на свете глаза и помчалась от него.

В спину летели его слова, точно камни. Надрывный рев.

— Да, пошла ты нахрен со своими извинениями! Пошла нахрен! Подлая, продажная сучка!

Глава 11 Руслан. Как бы ни старался, пока не получается

Фогель — Не звони мне

Зачетная неделя прошла в пьяном угаре. Клянусь, если бы не Дэн с Темой, я бы завалил все, что только можно завалить. И вряд добрался до экзаменов.

Я не обращал внимание ни на что и ни на кого, но все же до затуманенного рассудка долетали обрывки девичьего трепа, в котором улавливалась дружная, непоколебимая неприязнь к Стрельцовой. Всеобщее порицание. Как к ведьме в средние века. Наша громкая ссора во дворе универа не осталась незамеченной.

Но, знаете, мне было все равно. Вот реально до фонаря. Я купался в собственном горе, я измазался им по макушку, я утоп там, не испытывая никакого желания выбираться наружу. И спасаться.

Керимов в прямом смысле вытаскивал меня из дерьма, когда по утру заявлялся на хату, промывал желудок, пихал таблы, как нашкодившего кота тащил, ухватившись за лохмы на затылке, в душ, а потом успокаивал, пока я глотал жалкие, соленые слезы, смешивая обреченный вой с рычанием на полу душевой кабины.

А под новый год приехал отец, вытащил за шкирку и повез домой. Выхаживали меня всем скопом. Керимов, Гриф, мама, папа, даже мой пес не остался равнодушным.

В итоге тридцать первого я все же собрался с предками на горнолыжку. И был до усрачки рад, когда в аэропорту увидел запыхавшуюся морду Керимова, который, непонятно как, умудрился достать билеты на тот же самый рейс и в тот же горнолыжный комплекс.

До вечера мы пропадали на склонах, вечерами таскались с моими предками по рестикам, а ночами до самого утра зажигали в клубах. Там то и познакомились с двумя сестрами, Ингрид и Норой. Нора являлась обладательницей соблазнительно тонкой талии, широких бедер и тяжелой, увесистой груди. Короче, стопроцентное попадание во все кинки Керимова. Ингрид же была полной противоположностью сестры. Высокая, тонкая, гибкая. Единственное, что их с сестрой объединяло, так это светлые, мягкие, длинные волосы. И глаза. Серые, как сталь.

Помню, как наматывал эти светлые пряди на кулак, вбиваясь резкими толчками. Пытаясь изгнать из своего сознания образ совсем другой девчонки. В такие моменты я не переносил взгляда Ингрид. Ее холодной стали. Потому что в своем сознании уже утопал в янтарном блеске совсем других глаз.

Утопал и ненавидел. Ускорялся, сжимая мягкие волосы сильнее, пытаясь наказать, но не Ингрид. Другую. Совсем чужую, но самую единственную на свете.

Однажды ночью, уже перед самым отъездом, когда я вернулся в арендованный родителями шале, меня поджидала мама. Время уже близилось к утренним часам. Кругом тишина, покой, снег, природа.

Она сидела перед зажженным камином с кружкой ароматного кофе.

— Хочешь горячий шоколад? — спросила, мягко улыбнувшись.

Без всяких предисловий, выяснений, почему явился такой помятый, пьяный, как собака.

— С маршмеллоу? — спросил и устало завалился на кресло рядом с ней.

Огонь мирно потрескивал, расслаблял.

— Да, с клубничным. Как ты любишь, родной.

Я благодарно кивнул, а потом потащился за ней в кухонную зону. Забрался на высокий табурет и наблюдал, как мама колдовала возле плиты. Словно в детство окунулся. Когда был еще совсем мелким и беззаботным.

Вскоре меня окутало знакомым запахом горького шоколада и молотых зерен. И так невыносимо накатило. Скрутило, вывернуло наизнанку. Я упал головой на сложенные перед собой руки и сжал челюсти, чтобы и звука не издать. Но глаза дико резало, слезило, драло. Было стыдно и страшно.

И когда учуял мамины тихие шаги, дымный запах шоколада и клубники, мамину руку на своей спине, не смог совладать с эмоциями.

Прорвало плотину.

Я сотрясался, не смея показать лица,