Троянская война в России XVI столетия - Пол Бушкович

завершил строительство собора в 1479 году, и митрополит Геронтий освятил его. Один из придворных летописцев описал его следующим образом: «Бысть же та церковь чюдна велми величеством и высотою, светлостью и зъвоностью и пространством, такова же преже того не бывала в Руси, опроче Владимирскыа церкви, видети бе бяше ея мало оступив кому, яко един камень, понеже бо князь великы, поскорбевъ от первыа церкви падении, посылал посла своего въ Италинскую землю близ града Рима, и приведе того мастера от града Бонониа Итальского Аристотеля именем. Сице глаголютъ о нем: „яко в тои всеи земли не бысть инъ таков не токмо на сие каменое дело, но и на иное всякое, и колоколы и пушки лити и всякое устроение и грады имати и бити их“»173.

Во Второй Софийской летописи строение также описано подробно; кроме того, там добавлено, что Фиораванти вырезал латинский крест в алтарной части. Митрополит Геронтий заставил его убрать крест, но никаких последствий для итальянца это событие не имело. Придворная летопись даже не упоминает этот эпизод. Единственный религиозный спор касался самого митрополита Геронтия, освятившего церковь. Во время совершения обряда он возглавил шествие с иконами вокруг храма. Неназванные люди оклеветали его перед великим князем, сказав, что процессия шла в направлении против солнца (противосолонь). Иван III решил, что такая форма обряда навлечет гнев Господень. Эти события спровоцировали нечто вроде полемики, хотя ее исход неясен174. Спор о церемонии не имеет никакого отношения к Фиораванти.

Во время строительства собора Фиораванти жил в Кремле рядом с великокняжеским дворцом и строительной площадкой. В 1476 году в Москве на пути домой остановился венецианский посол в Иране Амброджио Контарини, потому что московский посланник к Узун Хасану спас его и привез с собой. В Москве Контарини провел несколько месяцев до отъезда в Венецию, и жил он у Фиораванти, дом которого находился «совсем близко к княжескому дворцу и был добротным зданием» («che era quasi appresso il palazzo del signore, et era assai debita casa»). Контарини назвал его «маэстро Аристотеле да Болонья, инженер, который строит церковь на площади» («maestro Aristotele da Bologna, ingegnero, che faceva una chiesa su la piazza») и подружился с ним, а также с греками, которые приехали с Софьей175. Контарини, похоже, не ощутил никакой враждебности к его вере: все, что он сказал о религии, – что у русских есть собственный папа и что «они не слишком нас уважают и говорят, что мы совсем заблудшие» («del nostro fanno poca stima et dicono noi siamo persi del tutto»)176. Они мало уважали католиков и считали их павшими, но не более того. Строитель главного собора Руси был католиком, и никого это не беспокоило. Даже во Второй Софийской летописи с ее странными рассказами и намеками на недовольство великого князя не упоминаются споры или обличения Фиораванти. Рассказ о его высказывании о владимирском соборе как творении итальянцев полон двусмысленности. Показывал ли рассказ его невежество или должен был подчеркнуть, что Фиораванти высоко оценил собор? И вновь повествование не содержит полемики, только утверждения.

Карьера Фиораванти была не лишена препятствий, но проблемы не имели ничего общего с религией. В 1482 году Фиораванти отправился вместе с великим князем в поход против Казани, отвечая за артиллерию. Согласно Второй Софийской летописи, на следующий год с ним произошел странный случай. У Ивана III был доктор-немец по имени Антон. Антон лечил Каракучу (Кара-ходжу), сына татарского царевича Данияра, касимовского хана, и убил его своим лекарством «для развлечения» («за посмех»). Иван отдал врача сыну Каракучи, который пытал его и требовал расплаты. Иван приказал казнить немецкого доктора, того отвели на берег реки и зарезали «как овцу»177. Предполагается, что Фиораванти испугался и попросился обратно в Италию. Вместо разрешения Иван ограбил его и отправил жить в дом немецкого врача за церковью Св. Лазаря178. Этой истории нет ни в одной другой летописи, и необходимо отметить, что она, подобно рассказу о латинском кресте в Успенском соборе, довольно двусмысленная. История о Фиораванти и немецком докторе предполагает, что его испугало наказание человека, которого представили как виновного в убийстве. Означало ли это, что Вторая Софийская летопись с ее дистанцией от церковных и мирских властей отражала враждебность к служившим великому князю иностранцам? Если эта история была вымыслом, то тогда последнее упоминание о Фиораванти – это освящение собора. Последнее итальянское упоминание о нем – направленный правителю Руси из Болоньи с просьбой отпустить его домой документ, датированный 26 октября 1479 года. До сих пор не обнаружен ответ на это письмо179.

Фиораванти был первым из многих. В течение следующих десятилетий итальянцы возведут кремлевские стены, великокняжеский дворец и несколько православных церквей. Стены были построены группой строителей, в основном миланцев. Русские обратились к Милану в 1485 году в ответ на миссию сокольничего герцога Галеаццо Мария Бианко к Ивану III с даром сапсанов (их трудно было найти на Руси, сапсаны живут южнее). Бианко должен был отправиться в Москву до декабря 1476 года, когда убили герцога. В октябре 1485 года великий князь, не забыв о дружбе прежнего герцога, отправил в Милан нового посланца – «Джорджо Перкамоту, греческой нации, кавалера и дворянина, предки которого происходили из Константинополя» («Giorgio Percamota, per natione greco, cavallero et gentihomo, antiquamente desceso da Constantinopoli»). Это явно был Юрий Тарханиот (Траханиот) в одном из первых своих путешествий в Западную Европу по поручению правителя Руси. На этот раз Тарханиот приехал к Джану Галеаццо Сфорце (1476–1494). 28 июня 1486 года Тарханиот составил краткое, но детальное описание страны, ее размера, обитателей, армии и, конечно же, ее религии. «El paese di Rossia» была, по его словам, «alla fede christiana», а жители «baptizati et servare in le sue cerimonie la consuetudine alla grechesca» («Русь» была «христианской веры», жители были «крещены и следовали греческим обычаям в обрядах»). О миссии посольства в документе не говорится180. На следующий день герцог подписал письмо великому князю, содержавшее так же мало деталей. В нем он поблагодарил Ивана за подарки и отметил, что послание, которое привез Перкамота, уверило герцога в дружбе и доброй воле великого князя181. Контакты продолжились, хотя миланские документы мало говорят о миссиях посольств. Письмо от Ивана III к Джану Галеаццо от 19 августа 1487 года, в котором великий князь представлял своего эмиссара, «Мануила Иванова сына», вновь содержало лишь общие приветствия182. Иван с сыном Мануилом – «Иван Ралев Палеолог», прибывший в Москву в 1488 году. Мануил и Дмитрий Ралли отправились в 1488 году в Венецию и Милан, так что верительная грамота должна относиться к этому посольству.

Эти подробности дипломатических отношений между Москвой и Миланом образуют контекст для прибытия итальянских архитекторов в Москву. Первый итальянец, приехавший после Фиораванти, известен просто как «Антон Франк» (Онтон Фрязин), а его итальянская фамилия неизвестна. Мы знаем, что он работал над кремлевскими башнями с 1485 до по крайней мере 1488 года. Другой итальянец, «Марк Франк» (Марк Фрязин), начал в 1486 году возводить другие башни, а в 1489 году из Милана прибыл самый успешный из них – Пьетро Антонио Солари, который вскоре построил еще несколько башен и участков стены183.

Когда итальянцы начали работать над кремлевскими башнями и стенами, завершалось возведение последнего храма, построенного, очевидно, русскими архитекторами. Это был Благовещенский собор – церковь, пристроенная к великокняжескому дворцу. Поздние летописи приписали ее возведение псковским архитекторам, и эта атрибуция долгое время господствовала в исторической литературе, но в последнее время историки оспорили ее, утверждая, что