Троянская война в России XVI столетия - Пол Бушкович

князю московскому гонцом. В то время он также встречался и беседовал с Максимом Греком228. Изначально группа переводчиков включала в себя и загадочного славянина-доминиканца Вениамина229. Самым продуктивным переводчиком был Дмитрий Герасимов, позднее служивший великому князю в качестве дипломата230. Он изучал латынь в Ливонии, вероятно, там же выучил и немецкий язык. Скорее всего, именно он работал над переводом труда Дурандуса (Гильома Дуранда, ок. 1230–1296), заказанным Геннадием в январе 1495 года. Этим сочинением было «Rationale divinorum officiorum», толкование католической литургии, но переведена была только восьмая часть – объяснение терминологии и значения календаря. Русские читатели понимали значение знаков зодиака как хронологических маркеров и знали об их привязке к календарным праздникам святых231. В 1522 году, будучи в Москве, он перевел «Ars Minor» Доната (IV век н. э.), главное средневековое сочинение о частях речи232.

Группа переводных западных трудов, теологических по характеру, состояла из антииудейских и антиисламских сочинений Николая де Лиры (ок. 1270–1349), Риккольдо да Монтекроче (ок. 1243–1330) и некоторых анонимных работ того же рода. Герасимов перевел краткий трактат де Лиры против иудеев. В нем де Лира приводил доводы в обоснование догмата о Троице и двойной природы Христа и не затрагивал других верований или традиций иудеев. Теоретический характер текста объясняется обстоятельствами его создания. Евреи были изгнаны из Франции в 1306 году, так что де Лира, подобно жителям Руси, имел дело не с иудейским сообществом, но только лишь с их представлениями о природе Бога233. Герасимов перевел этот труд в 1501–1502 годах, но текст не имел широкого хождения, несмотря на его предположительную важность для полемики с «жидовствующими»234. Другой трактат, переведенный Герасимовым, был известен как «De adventu Messiae»: сочинение, написанное в XIV веке, автором которого, как утверждалось, был некий Самуил, испанский иудей XI столетия, принявший христианство. Этот перевод был более известен и даже привлек внимание Максима Грека235. Ни одно из двух сочинений, похоже, не было знакомо главному противнику «жидовствующих», Иосифу Волоцкому, когда он после 1502 года составлял последнюю редакцию «Просветителя».

С того момента, как Геннадий занял новгородскую кафедру, и до его смещения в 1504 году он инициировал перевод наиболее крупного корпуса латинских текстов, которые когда-либо были известны средневековой Руси и России. Самым важным из них, вероятно, была Геннадиева Библия, как ее принято называть. Значение Библии было двояким. Это была первая славянская рукопись, содержавшая полный текст Библии, кроме того, она включала в себя перевод из Вульгаты нескольких ветхозаветных книг, ранее не переводившихся на славянский язык. Не стоит удивляться отсутствию полной рукописи Библии. На средневековом Западе такие рукописи до XIII века были очень редкими. Конечно, переписчики создавали много рукописей, содержавших четыре Евангелия, Деяния и Послания апостолов и Псалтирь. Все эти тексты не только были ключевыми для христианского вероучения, но и использовались в богослужении. Пятикнижие встречалось реже, но такие рукописи существовали. Только в XIII веке рукописи с полным текстом Библии стали обычными, в значительной степени благодаря потребностям университетов. В конце концов появились и вернакулярные переводы, а с изобретением печатных станков быстро распространились издания латинской Вульгаты и переводы, начиная с Библии Гутенберга в 1454–1455 годах236. В византийском мире ситуация была похожей: рукописи полной греческой Библии были редкими, и, в отличие от Запада, такое положение сохранилось до XV века237. Восточные славяне следовали той же модели, так что инициатива Геннадия, объяснимо поздняя, являлась исключением238. Тем не менее его достижение дало русской церкви преимущество перед церковью греческой и приблизило ее к западной культуре239.

Перевод всего текста Библии, безусловно, был новацией, но в еще большей степени это верно в отношении включенных в библейские книги предисловий св. Иеронима и толкований францисканца Николая де Лиры, а также «Mammotrectus super Bibliam» Джованни Маркезини из Реджо и «Vocabularius breviloquus» Иоганна Рейхлина240. Два последних сочинения были, по сути, словарями, которые разъясняли смысл слов в тексте. Николай де Лира представил более существенный комментарий. Комментарий Николая, который русские переводчики обнаружили в печатных текстах Библии, объяснял слова и факты, а не был посвящен аллегорическому смыслу текста. Тем не менее в Геннадиевой Библии его комментарий, похоже, использовали редко. Также и предисловия св. Иеронима, главным образом к Ветхому Завету, были преимущественно текстуальными, а не теологическими, а другие предисловия, например к Евангелию от св. Иоанна, – это старые предисловия к средневековому славянскому переводу, в данном случае Феофилакта Болгарского (ок. 1100)241. Главные заимствования из Вульгаты – порядок книг, предисловия св. Иеронима, а также неканонические книги Ветхого Завета (кн. Маккавеев, Иудифи, Премудрости Соломона, Эсфири (гл. 10–16), 3‑я и 4‑я книги Ездры). В результате появилась рукопись Библии без теологического толкования, что выделяло ее на фоне византийской и славянской традиций толкования Пятикнижия («Толковая Палея»), Псалтири и других библейских текстов.

Двор Василия III

После смещения Геннадия с архиепископской кафедры в 1504 году в Новгороде работа над переводами закончилась. Следующий архиепископ Серапион занимал кафедру три года, а затем до 1526 года она оставалась вакантной. Переводы возобновились в Москве, и с этого момента центром инноваций в русской культуре стал двор великого князя. Туда перебрались и Дмитрий Герасимов, и Влас Игнатьев, и оба поступили на службу к великому князю Василию III (1505–1533)242. Сам Василий вроде бы не выказывал прямого интереса к переводам, но он принял к себе основных переводчиков, задействовав их в дипломатических и других делах. Великокняжеский двор был тесно связан с митрополичьей кафедрой, а новый митрополичий Успенский собор и резиденция митрополита находились в непосредственной близости от княжеского дворца. До 1511 года русскую церковь возглавлял митрополит Симон, которому наследовал Варлаам243. Ни тот, ни другой не оказали значительной поддержки переводам, появление которых относится ко времени их пребывания на кафедре, а в 1521 году отказ Варлаама разрешить Василию III развестись с женой Соломонией из‑за ее бездетности привел к его смещению. При Варлааме были восстановлены отношения с греческой церковью, а в 1518 году в Москву пригласили Максима Грека244. Митрополит Даниил (1522–1539) был совсем другим. Он поддержал развод Василия III и его повторный брак (с княжной Еленой Глинской), осудил Максима Грека в 1525 и 1531 годах, а сам был незаурядным писателем. Поощрял переводы и другой клирик – Макарий, архиепископ Новгородский в 1526–1542 годах. Он был покровителем переводчиков, хотя они по большей части служили князю в Москве и не работали в Новгороде.

Одним из немногих переводов, в данном случае богословского текста, созданных при митрополите Варлааме, стала русская версия антиисламского трактата Риккольдо да Монтекроче. Нет никаких указаний на переводчика, кроме того, что он работал в 1516–1517 годах, а самая ранняя из известных рукописей происходит из Пафнутьево-Боровского монастыря (где в те годы монашествовал будущий архиепископ Макарий Новгородский). Перевод, скорее всего, был сделан с латыни, хотя и не с оригинала Риккольдо: вероятно, с вторичного латинского перевода с греческого перевода Димитрия Кидониса. В русской версии содержалась лишь половина оригинального текста. В ней было опущено детальное опровержение Корана, а оставалась только защита Риккольдо христианского учения о Троице от исламского монотеизма245.

В какой-то момент после смещения Геннадия в 1504 году Дмитрий Герасимов поступил на службу к великому князю. Герберштейн встретил его в 1517 году и упомянул о его поездках в Данию. Василий III также посылал Герасимова в Рим, где тот увиделся с Паоло Джовио246. Молодой гуманист не только отметил свое впечатление о Герасимове и его знании латыни («совсем неплохом» – «haud inepte»), но и получил от него много информации для своей небольшой книжечки о Руси